Хорт

Ясны небеса в час полуденный, ни одного-единого облачка лика солнечного не застит, и играет солнышко на небе в силу полную - не взглянуть на него во все глаза. Да не писан тот закон птице-Сирину, вольно ему глядеть в лик солнечный, не мигнуть, не прижмуриться. Да не солнцем ныне взор златой занят. Глядит Сирин, не оторвется, как летят-играют в просторе небесном птенцы малые, Сириновы дети. Ветер-озорник кудри шелковые треплет, перо темное в крыльях гладит-ласкает, а крылья-то - ох, малы еще, слабосильны, а ну как устанут, да опустятся? - О чём, Сережа, закручинился? Метнулся взор златой, лик близкий любовью да негой обдал. - Не кручина то, Игорь, сердце родительское. Гляжу, думаю, не рано ль было птенчикам-то нашим из гнезда вылетать? - Да разве рано? - подивился Игорь. - Вон резвые какие, и глазом-то не уследить за ними! - Так-то оно так, да только не сказывал мне никто, как скоро птенцы Сириновы растут. Давно ль их крыльями согревал, а ныне вот и сами на крыло встали... Сядь подле меня Игорь, тебя крылом укрою, коль до детушек-то не дотянуться. Улыбнулся Гром на те речи. Мига не минуло, а уж сидит на ветви дуба могучего, заповедного, а Сирин - вот он, рядом, крылом, как ночь черным, плечи его кутает, лаской нежит. - Вот он я, тут, Сережа, подле тебя. Глаз с детей вдвоем не спустим. Не тревожься. - Ох, Игорь, - воркует Сирин голубя нежнее. - Прав ты, любый мой. Пусть летают, сил набираются. Здесь-то, на Буяне они птицы вольные, а как домой воротимся - княжичами станут. Так пусть покуда на просторе порадуются. - Княжичи, - будто нахмурился Игорь. - Ох, Сережа, по правде сказать, я уж, считай, и запамятовал, как прежде мы жили. И впрямь дивное место Буян-то, заповедное. Будто и солнце здесь по-иному светит, и время по-своему бежит. А может, и стоит вовсе? - И не скучно тебе, Игорь? - шепчет Сирин, устами к устам льнет. - Да как же скучно-то мне быть может? Со мною ты, Сережа, не стоит промеж нас ни власть княжеская, ни толки, ни взгляды людские. И за ласку твою ни минуты краткие полуночные, а все ночи до капельки, все зори ясные не жаль мне отдать. А ежели домой воротимся - не погневайся, Сережа, так уста к имени твоему привыкли, что князем светлым, может, и не назовут, забудутся. Смеется Сирин, и смех тот слаще пенья соловьиного. - Погневаюсь, Игорь, ох погневаюсь, работу немалую задам устам твоим непочетливым, поцелуев жарких тьму с них стребую, а то и поболе, и не проси ты пощады, Игорь, не помилую! Вымолвил - и наново устами к устам припал, будто душу самую выпить хочет, и не жаль Игорь ни души, ни тела белого - сладко ему в крылах Сирина, в когтях его вострых - и того слаще. Стоном стонется, нега мёдом тягучим струится, боль лаской пуховой оборачивая, и персты Игоревы стыд забывают, скользят ласково по перьям черноночным, по лику желанному, блуждают вольно в прядях огневых, в кои сами же цветы дивные, на Буяне лишь цветущие, вплетали. И впрямь застыло время быстротечное мигом сладким, да вдруг пронеслась в небесах птица белокрылая, и дети Сириновы, забавы забыв, навстречь ей устремились. - Мара! Мара прилетела! - И впрямь Мара, - расправил Сирин крылья да взмыть к гостье не успел - уж перед ним она, да не вороницей белоперой, а девицей-красой златовласой, с улыбкой ясною: - Не помешала ль, княже? - Вовек ты, Мара, помехой не будешь. Да и вестей давно уж мы не слышали. Как там во граде родном, спокойно ли? - Спокойно всё, не тревожься. Мы с гусями-лебедями город каждый день облетаем. Да и Федор Иванов сын тоже ведь не бездельничает. - А справляется? - глядит Игорь на Мару, здесь, на Буяне-то, ничто взор не застит. - С чего ж не справляться ему? - подивилась Мара. - Люди верные, умелые, да и Димитрий в помощниках. Ни один тать не укроется! Усмехнулся Игорь в усы, с Сергием переглянулся мимолетно. И верно, тать не уйдет, да и самой Маре, видно, не уйти от Митрия-молодца, а уж кто Дубиной его назовет - не обрадуется! - А Олег что? - Сергий вопросил с тревогой как будто. - Справляется. Хоть и сам говаривает, что тебя, княже, заменить никому не под силу, однако ж - в граде порядок, и люд честной доволен, да и печки-самобранки пекут исправно. Только вот Гречкина, сына боярского пожелал он отцу вернуть, мол, будет уже, отбыл повинную, так Гречкин-то заупрямился! - Как так - заупрямился? - нахмурился Сергий. - Да вот не желает он к батюшке ворочаться, Олегу в ноги падать готов, лишь бы не домой, а при нём остаться. - С чего бы? Иль по нраву ему пришлось виноватым быть? - подивился Игорь - И впрямь в голове-то ветер гуляет... - Ну, ветер иль нет, а Олегу передай, Мара, пусть сынок боярский при нём остается покуда, - Сергий вымолвил. - Вернемся вскорости, так сам погляжу. - Вскорости, говоришь? - Игорь спросил, вздох затаивши. - Вскорости, свет мой. И впрямь, негоже стол княжеский надолго оставлять. Непросто, поди, Олегу-то. Воевода он знатный, да ведь дело княжье - не только дружину вести. Да и детушки поглядят, где земля отеческая. Вздохнул всё же Игорь. - Сережа, а та земля-то отеческая детушек наших примет ли? - Примет, Игорь, - улыбается Сирин, глядит мимо солнца ясного, как заигрались его дети сызнова. А что ж за товарища себе отыскали? Клюв востёр, перо белое... Да то не Алёшенька ли от стаи гусей-лебедей отбился, за Марой вслед поспешил? Ловит Игорь взор любого своего - и ведомо ему, что не тесно будет детушкам его, птенцам гнезда Сиринова, в палатах княжьих, в стенах городских. Да и в небе ясном им скучать не придется.