Маленький друг Гарри Поттера

      Гарри, не успев открыть глаза после сна, широко улыбнулся. Он потянулся, разминая спину, маленькими ручками задевая стену над головой, и сел. Сегодня был его шестой день рождения. И пусть предыдущие дни рождения (Гарри принялся мысленно загибать пальцы: «Раз, два, три… четыре!») были очень нехорошими, — а все из-за его кузена Дадли, который всегда пытается его бить — этот день рождения, Гарри был уверен, пройдет отлично! Даже если ему вновь подарят «Какой еще день рождения? Сначала целый год от тебя покоя не было, а теперь ты еще что-то требуешь?», как было на прошлый, все будет хорошо.       Гарри в темноте на ощупь быстро надел на себя огромную — действительно огромную! — рубашку, носки, которые он случайно закинул в самый угол его комнаты — хотя, когда Гарри наказывали, ее называли «каморкой» — штаны, которые пришлось подворачивать, и наконец-то нащупал на полке над головой очки, случайно сбив нескольких безногих и безголовых солдатиков. Гарри легонько приоткрыл дверцу, стараясь ею не скрипеть, и наступил на ворс ковра одной ногой, потом второй, а затем вдруг упал, не удержавшись. Никто не сбежался на грохот.       Он зашипел, потирая ушибленный о дверной косяк затылок, стараясь не заплакать от боли — тетя и дядя не любили, когда Гарри плакал, — и тихо прикрыл за собой дверцу.       Он медленно ступал по ковру, пропустив один очень хитрый угол, норовивший попасться под ноги (из-за него Гарри падал много раз!), закатывая огромные рукава, прислушивался к звукам, исходящим из кухни, и разочарованно выдохнул, когда услышал телевизор: дядя Вернон был уже там, а значит, что и тетя Петунья тоже. Но через мгновение снова вспомнил про свой день рождения — уже шестой! он такой взрослый! — и обрадованно улыбнулся, открывая дверь на кухню.       Встретил его недовольный взгляд тети Петуньи и запах яичницы; дядя Вернон на него не смотрел, потому что по телевизору крутили повтор вчерашнего матча по футболу.       — Грохот был. Ты упал? — спросила тетя Петунья, вытирая мокрые руки махровым полотенцем.       — Я, — Гарри привстал на носочки и поглядел на разложенные на столешнице тарелки, снова, загибая пыльцы, пытаясь сосчитать их: «Раз, два, три… не хватает». — Но мне не больно! Я даже не плакал!       Тетя Петунья поджала губы. Она делала так всегда, когда была недовольна Гарри. Она достала еще одну маленькую тарелочку, которая Гарри очень нравилась. А еще она была единственной тарелкой из всех, что никогда не разбивалась, попав в ручки Гарри.       — Хорошо, что не Дадли упал. Вернон, — тетя Петунья выключила огонь и принялась раскладывать яичницу по тарелкам: самый красивый желток сыну, Вернону и себе, а вытекший — Гарри, — поднимись и разбуди Дадли, а то завтрак остынет.       — Гарри, — лающе обратился дядя Вернон, даже не обернувшись, — поди и разбуди Дадли.       — Но он меня побьет! — горячо возразил Гарри, прижав ладони к груди.       — Значит, за дело! — рявкнул дядя Вернон, наконец-то повернувшись всем телом к Гарри. — Тебе сказали — иди и сделай!       Гарри умоляюще смотрел на тетю Петунью, которую всегда слушался дядя Вернон, надеясь найти в ней спасательный круг, но та только отвернулась и принялась варить кофе. Гарри грустно вздохнул и, открыв дверь кухни, поплелся к лестнице.       — И поторапливайся! — крикнул дядя Вернон, и, судя по тому, что голос его был не нетерпеливым, как обычно, все его внимание вновь захватил телевизор.       «Все хуже и хуже, — думал Гарри, глядя себе под ноги, когда оказался уже на лестнице: из-за длинных штанин была велика вероятность грохнуться так громко, что без еды он сегодня остаться точно сможет. — Но ничего! — Гарри улыбнулся себе, придерживаясь за перила, — Все точно будет хорошо, потому что плохое утро не делает весь день плохим!»       Но разбудить Дадли — дело не из простых, особенно когда ты точно не хочешь еще пару дней проходить с синяками. Потому Гарри решил, что попытаться потопать, как дядя Вернон, чтобы Дадли проснулся, — это хорошая идея. Только Гарри не учел, что он раз в… «сто!» меньше дяди Вернона, и потому он, услышав шорох за закрытой дверью, начал победно улыбаться до тех пор, пока Дадли не воскликнул: «Я сейчас тебя побью, Гарри!!!». Так быстро он не бегал никогда. Даже умудрился не упасть с лестницы!       Когда Гарри уже открывал дверь кухни, он услышал громкий топот сверху и быстро нырнул в комнату, улыбаясь своему удачному побегу.       На столе уже стоял завтрак. Гарри, чтобы не стоять на линии огня («На линии Дадли!» — подумал он и тихо засмеялся), сел за стол. Спустя полминуты появился Дадли — и был встречен радостными «С добрым утром, сынок!», — сел за стол (тетя Петунья сразу надела на него… «Не фартук, — подумал Гарри, хмурясь, — забыл…», чтобы не испачкался), и принялся есть, зыркая в сторону хихикающего Гарри.       Вдруг звук, оповещающий о том, что почтальон просунул почту в специальную для этого щель в двери, отвлек внимание даже дяди.       — Гарри, принеси почту, — дядя Вернон, завтракая, не отвернулся от телевизора, пока кому-то в очередной раз забивали гол: кажется, не «нашим», а потому дядя Вернон разозлился и принялся бранить каждого из участников матча. Гарри не хотел попасть под горячую руку, быстро вскочил и радостно помчался к двери. Радостно, потому что в свой шестой день рождения он наконец-то научился читать и сможет прочитать, откуда доставили письмо дяде Вернону.       Гарри, наклонившись, отчего рукава рубашки скатились, поднял стопку писем и газету и принялся старательно вычитывать, едва шевеля губами:       — Нало-говая. Налоговая! — Гарри радостно подглядел на буквы, которые теперь ему знакомы, и взял другое письмо, — Мардж… надеюсь, она не приедет этим летом, — Гарри вдруг подскочил от резкого «Где тебя черти носят?!» от дяди Вернона и, идя медленным шагом на кухню, быстро взял другое письмо из твердой шершавой бумаги с прыгающими неровными буквами, — Гар-ри (вторая буква «р» была втиснута между первой «р» и «и») Пот… Поттеру. Гарри Поттеру.       У Гарри перехватило дыхание. Письмо. Настоящее письмо, на котором написано его имя. Первое, о чем он подумал, была мысль о возможности, что это могли написать его родители. Он еще раз подглядел на буковки, написанные зелеными чернилами. Они были наклонены в разные стороны и прыгали. «Нет, — понял он, — это написал какой-нибудь ребенок. Но это письмо…»       Гарри упал, задев тот самый угол на ковре, и, падая, разбросал письма. Он побледнел, услышав, как кто-то начал смеяться и как скрипнул стул на кухне, будто с него вдруг убрали что-то тяжелое, и, превозмогая боль в коленке, на которую он упал, поднялся и начал шарить по полу в поисках конвертов для дяди Вернона и газеты, но было уже поздно: дядя Вернон успел подойти; он схватил его за воротник, поднял, встряхнул и вырвал из его рук те письма, что уже Гарри собрал; очки едва не свалились с маленького носика.       — Даже за почтой не отправить уже! — рявкнул он, отпуская Гарри, и ушел обратно, оставив его, все еще бледного и напуганного.       Гарри тихо всхлипнул, глядя вслед уходящему дяде Вернону. Ему показалось, что он забрал то самое письмо для Гарри Поттера, написанное зелеными чернилами прыгающими неровными буквами. В одну секунду день больше не казался ему таким уж замечательным и хорошим: все потускнело, тонкие плечи грустно опустились, очки упали на самый кончик носа, и Гарри, понуро глядя в пол, пошел на кухню. Но не успел он сделать и шага, как запутался в раскатанных штанинах и снова свалился, в этот раз упав на локти так сильно, что очки слетели вовсе. Из кухни снова послышался смех.       Гарри стоически выдержал боль в коленке, в локтях и внутри, в груди, и не заплакал, хотя уж очень хотелось. Он приподнялся и начал нашаривать ладонью по полу в поисках очков, пока на кухне тетя Петунья говорила о том, какой Гарри нелепый и неловкий.       Рука Гарри замерла, когда он коснулся пальцами шершавой бумаги: «Письмо!» — радостно воскликнул он про себя, и боль отошла на второй план. Именно на письме и нашлись его очки: он поскорее нацепил их на себя и прочитал все те же старательно выведенные детские буквы: «Гарри Поттер».       Обрадованный находкой столь ценной для него вещи, он еще раз взглянул на письмо и, секундочку подумав, решил, что прочтет позже («Вдруг Дадли будет смеяться, — колебался он, — или заберет у меня письмо. Нет!»), а потому, заслышав, как вздохнула тетя Петунья, быстро открыл дверцу чулана, и кинул письмо на свою кроватку, и приблизился к двери на кухню, когда из нее, поджав губы, вышла тетя Петунья, комкая в руках полотенце.       — Хватит шуметь, иди ешь, — коротко сказала она, поглядев на раскрасневшегося Гарри, который снова пытался закатать штаны. Гарри кивнул ей и быстро просеменил на свое место к уже остывшему и наполовину опустевшему завтраку: судя по довольному лицу Дадли, это была именно его работа. Гарри, чье настроение успело кардинально смениться за последние несколько минут, глубоко вздохнул и принялся доедать то, что осталось.       После завтрака тетя Петунья, когда Гарри собрал все тарелки и положил их в раковину, до которой едва достает, подозвала его к себе и вручила один пластиковый пакет, сухо поздравив с днем рождения. Гарри распахнутыми от удивления глазами во всю смотрел на тетю Петунью, поджавшую губы.       — Спасибо большое, тетя Петунья! — он принял из ее рук подарок и резко подался вперед, чтобы обнять, но растерянно остановился, когда тетя Петунья отодвинулась от него с нахмуренными бровями.       Гарри еще раз горячо поблагодарил тетю Петунью и, пока она не успела дать ему наказ что-нибудь сделать во дворе, умчался в свою комнатку под лестницей, где его уже дожидался самый-самый лучший подарок: чье-то письмо, адресованное именно ему.       Он, слыша, как зажурчала вода на кухне, забрался на кроватку, поджав под себя ноги, и дернул шнурок, отчего лампа над его головой зажглась. Гарри разложил перед собой неприметный пакет из супермаркета и письмо, как главные сокровища в жизни, и со всей детской внимательностью и важностью их рассматривал.       — Я хочу… что я больше люблю? — спросил он сам себя, надув губы, и начал водить пальцем по письму. — Десерт. Я люблю десерт: он самый вкусный, даже если кислый. Ты, — он указал на надпись «Гарри Поттер», — будешь десертом.       И Гарри принялся за пакет. Он медленно раскрыл его и достал на ощупь вещи, лежавшие в нем. Первое — это что-то мягкое. Ткань.       «Надеюсь, не носки», — подумал он, зажмурился и вытащил подарок.       — Ух ты! Дадли так сильно вырос за последние два месяца?! — радостно воскликнул Гарри: в руках он держал совсем новую синюю футболку, которую Дадли купили всего пару месяцев назад и которая была непомерно больше самого Гарри. Он ее расправил и полюбовался на замысловатые надписи непонятным шрифтом, которые пока прочитать не мог, и, широко улыбаясь, отложил и достал еще одну часть подарка: все-таки носки. Черные и слишком большие для его маленьких ног. Он смешно сморщил нос, зажал его двумя пальцами и откинул их подальше. «Ну их!» — решил он и полез дальше изучать невероятно щедрый подарок. Там лежало что-то вновь тканевое, но очень жесткое. Гарри задержал дыхание, сжав материал. Он не мог поверить в это. Раньше у него никогда не было джинсов, а у Дадли были, и Гарри ему ужасно завидовал и расстраивался, когда Дадли их рвал или пачкал так, что отмыть было нельзя, потому что, в таком случае, не видать ему этих джинсов. А сейчас ему на самом деле их подарили! Гарри едва сдержал писк восторга, достав темно-голубые джинсы из пакета. С большими карманами. Широкие. Которые будут ужасно огромными на животе, но для этого у него есть ремешок. Он радостно поглядел на подарок и постарался красиво сложить вещи, чтобы убрать их в маленький шкафчик в ногах.       Покончив с первым подарком, Гарри внимательно поглядел на лежащее на кровати письмо. Он взял его в руки, провел пальчиками по буквам: «Гарри Поттер».       Сердце вдруг забилось быстро-быстро — Гарри на секундочку подумал, что умирает. Он никак не мог поверить, что кто-то написал ему письмо. Настоящее!       «Что бы там ни написали, — подумал он, перевернув письмо. На нем была сургучная (или восковая — он не разбирался, на самом деле, но слышал такое в телевизоре) печать, рисунок которой он разобрать почему-то не смог, — это письмо мне».       Гарри зажмурился. Подышал на счет:       — Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть! Прямо сколько мне лет! — Гарри улыбнулся. — Семь. Восемь… девять. Десять. — Гордый собой, он мысленно похвалил себя и открыл глаза. Гарри начал открывать письмо: он уже надорвал его там, где был сургуч, но в эту же секунду из кухни послышалось громкое: «Мальчишка!» — и только сейчас Гарри услышал, что вода больше не идет. Глубоко вздохнув, он отложил письмо на полочку и, выключив свет, вышел из комнатки.       — Да, тетя Петунья? — Гарри зашел на кухню в тот момент, как она снимала голубой кухонный фартук и брала, чтобы надеть, специальный зеленый — для огорода. — А где Дадли? — спросил Гарри, не заметивший Дадли возле телевизора. Тетя Петунья поглядела на его расстроенное лицо, в однако ж светящиеся от радости зеленые глаза и брезгливо поджала губы.       — Помоги мне в саду, — коротко потребовала она, кивнула на садовые принадлежности и вышла из кухни. Гарри грустно вздохнул (очередной его вопрос оставили без ответа), закатал рукава, схватил тяжелую коробку с лопатками, мотыгами и ножничками и поплелся за тетей Петуньей, стараясь снова не упасть и не лишиться глаза.       В саду его нагрузили даже больше, чем обычно. Несмотря на погожий солнечный день, почему-то все соседи не гуляли где-нибудь в Лондоне с мороженым, а точно так же вылезли из одинаковых норок, чтобы заняться своим двориком. Гарри этого стремления не понимал и понимать не хотел, но тетя Петунья уже вовсю работала, склонившись над изгородью. В руках у нее совсем ничего не было, и она пару раз подняла голову, чтобы осмотреться и поздороваться с соседями и соседками.       — Да где тебя носит? — обратилась она к Гарри, который, сумев донести инструменты и едва не упав, к ней подошел. Тетя Петунья достала ножнички и принялась состригать мертвые листочки с изгороди, чтобы они не заразили все растение. Гарри растерянно смотрел на нее, прищуренную и сосредоточенную.       — А что мне делать? — спросил он с надеждой, что его миссия окончена и он свободен. Как бы не так.       — Полей цветы, — тетя Петунья, подобно мужу полчаса назад («А где дядя Вернон? Неужели уже уехал, а я пропустил? А Дадли? Надеюсь, с друзьями.»), даже не обернулась к Гарри и снова выглянула из-за изгороди, чтобы поглядеть на вышедшую погулять миссис Фиг.       Тетя Петунья считала, что единственное, на что способен Гарри в силу возраста, — это поливка цветов, и он не стремился переубедить ее в обратном: в противном случае он бы проводил в саду все свое время.       Тетя Петунья любила лилии. Она говорила, что это ее любимые цветы. Гарри они тоже очень нравились, поэтому он поливал их с особым усердием: ни в коем случае не попадал на листья и крону водой, как ему однажды сказала тетя Петунья. Еще у нее были гвоздика, гортензия, нарциссы и гвоздика. Почти все из них были маленькими, но яркими или сами по себе такими красивыми, что Гарри мог любоваться ими хоть весь день. А под гвоздикой он прятался от палящего солнца.       Гарри разглядывал нарциссы: у тети Петуньи был какой-то особый вид, в котором по краям лепестки были белые, а в середине — розовые. Он совсем забыл про письмо и вспомнил (и радостно улыбнулся), только когда подумал о своем следующем дне рождении: ему ведь исполнится целых семь лет, он будет по-настоящему учиться, не просто в подготовительном классе, в который пойдет в этом сентябре.       Гарри закончил с поливом и посмотрел на тетю Петунью, которая все еще занималась то ли стрижкой изгороди, то ли слежением за соседями. Он мог бы просто уйти в дом, прочитать письмо и вернуться, и она не заметит! Но не успел Гарри и шагу ступить прочь, как тетя Петунья обернулась к нему с нахмуренными бровями.       — Закончил? Прополи грядки.       — Но я ведь не умею! — возразил Гарри, удивленный новым поручением: раньше его считали недалеким, который не сможет цветок от сорняка отличить.       — Самое время научиться, — тетя Петунья поднялась, крепко схватила Гарри за ручку и повела на задний двор.       Гарри возненавидел сад, полив растений (кроме лилий!) и уборку сорняков. Он решил для себя это точно и навсегда. Сейчас был даже не полдень, но ему уже было очень жарко, и его сердечко наливалась злостью и грустью, потому что он хочет наконец прочитать то письмо, но все будто против!       «Я никогда не получал десерт просто так, — подумал Гарри, чувствуя, как цепкие пальцы сжимают его ручку, — поэтому я сейчас потрудусь — потружусь! — и вечером открою.»       Гарри, очень гордый собой за то, что наконец пришел к выводу, был остановлен тетей Петуньей перед едва заросшими грядками.       — Траву, или сорняки, нужно всполоть и положить в одну кучу. Кусты не смей трогать.       Тетя Петунья показывала на маленькую траву у самой земли: кажется, будто она уже пропалывала здесь не единожды.       Гарри понадобилось немного времени, чтобы приноровиться; тетя Петунья проверила, как он справляется с заданной работой, и, удовлетворенно хмыкнув, ушла следить за соседями дальше. А Гарри уже через пять минут весь был в земле: коленки были грязные (даже та коленка, которая все еще болела от недавнего падения, на которую он старался не опираться), пальцы и локти, потому что он поскользнулся на мокрой земле и снова упал, едва не испачкав лицо и очки, которые чудом не свалились с его лица. Гарри выдохнул и поднялся, возвращая очки обратно грязными пальцами; он заметил это и расстроенно нахмурился. Посмотрел на оставшуюся траву. На свои испачканные в земле руки.       «Если я сейчас зайду в дом, тетя Петунья может поругать, потому что я не закончил. Нет. Лучше закончу», — решил Гарри, удовлетворенно улыбнувшийся своим мыслям, и снова нагнулся к траве. Уже начало припекать солнце.       Когда Гарри закончил, он весь не просто испачкался в грязи (на щеке было большое земляное пятно), но еще и вспотел, а потому, когда солнце начало нещадно жарить, гордо поглядел на сделанную работу, стряхнул засохшую землю и поплелся домой. Дома, едва он перешагнул порог кухни, раздался громкий и высокий крик: «Гарри! Почему ты весь испачкан?! Почему ты протащил это через всю квартиру?!», — на том растерянно хлопающим ресницами Гарри отправили в ванну и лишили ужина. Он даже не успел сказать, что упал случайно, от усердия, потому что старался, а не потому что он ни на что не способен.       «Зато теперь я надену новые вещи!» — обрадовался Гарри, широко улыбнулся и принялся с усердием намыливаться, пока тетя Петунья причитала на кухне о том, какой Гарри непослушный. В несколько более грубых словах, но Гарри не позволял себе говорить их: они плохие. А Гарри изо всех сил старался быть хорошим. И пусть у него не особо получалось, но он уверен, что недолго это продлится.       В конце концов, сегодня вечером вместо ужина его ждет письмо. И он даже не был расстроен этим! Хотя Гарри, конечно, успеет перекусить, пока будет помогать тете Петунье готовить обед и ужин, но так, чтобы она не видела, иначе будет ругать.       День, несмотря на то что торта в его честь не будет, все еще не терял своих красок. Гарри взглянул на себя в зеркало, но там был лишь расплывчатый силуэт. Он пододвинулся поближе, чтобы разглядеть свое лицо, и едва не поскользнулся, зацепившись за бортик. Зато он все-таки увидел свои яркие зеленые глаза, сощурившиеся в отражении. Гарри по-детски весело засмеялся и сразу же заткнул себе рот, испугавшись, что тетя Петунья может его услышать и вернуться, чтобы еще отругать.       Гарри сидел перед письмом с прыгающими буквами: «Гарри Поттер» и слышал, как колотилось его маленькое сердечко.       Он надел новую футболку, оказавшуюся ему совершенно не впору, новые джинсы, которые Гарри пришлось подвернуть несколько раз и хорошо закрепить на животе ремешком, потому что они норовили упасть, и сверху синюю рубашку в клетку, рукава которой были ему до локтей, а Дадли, когда тот в последний раз надевал ее, — чуть ниже подмышки. Ему пришлось убрать за собой всю грязь, что он принес с собой, хорошо пропылесосить, помочь с обедом и ужином (он едва не был пойман тетей Петуньей, но ему все-таки удалось перекусить), и теперь, пока Дурсли ужинали, Гарри держал в руках письмо. Когда Гарри уходил из кухни, пожелав приятного аппетита и спокойной ночи, дядя Вернон, которому тетя Петунья с перекосившимся от ярости лицом все рассказала, кинул вслед: «Заноза в заднице». Гарри нахмурился; плечи его поникли; он закрыл дверь.       Весь день, что он был занят, ему казалось, что письмо — выдумка, потому что ему частенько может что-то померещиться, во что он свято уверует и что будет новой причиной для ярости дяди Вернона.       Итак. Письмо.       Гарри поглаживал шероховатую бумагу, какую ему еще никогда не приходилось видеть, и внимательно рассматривал все те же не надоевшие ему зеленые буквы под теплым тусклым светом лампы. Он перевернул письмо. Судя по всему, на печати была какая-то печать, какая раньше была у дяди Вернона: старая, но очень красивая. И Гарри уже успел чуть-чуть открыть письмо, отчего сургуч сломался, но сейчас он немножко пожалел об этом, рассматривая красивую непонятную букву.       — Ну же! — прошептал он сам себе, — Ты весь день ждал этого момента! — Гарри широко улыбнулся, прижал письмо к груди и устремил взгляд в скошенный потолок.       «А что, если это от моих родственников? — подумал он. — Нет. Они бы написали раньше. Или забрали бы меня. Нет. Кто-то другой. Кто?»       Гарри вопросительно уставился на письмо, все не решаясь открыть его. Только в эту секундочку он подумал, что то, что будет написано в письме, может расстроить его. Тогда почему он решил, что это будет лучший в его жизни подарок, он не знал. Но его нутро обычно его не подводило, поэтому Гарри еще раз глубоко вздохнул, успокаивая разбушевавшееся сердечко, и разломал печать, открывая письмо.       Гарри медленно, словно боясь, что из конверта вылезет змея, пальчиками зацепился за письмо и вытащил. Письмо, сложенное вдвое, было такое же шероховатое на ощупь, но очень приятное. Гарри еще раз глубоко вздохнул, поправил сползшие очки и медленно развернул бумагу. Или не бумагу, потому что этот материал был более жестким, и Гарри никогда такого не видел. Обычно все письма приходили из обычной белой, а эта была песочного цвета.       Гарри пока не умел хорошо и быстро читать, поэтому он просто смотрел на точно такие же скачущие неровные буквы, как и на конверте. Точно такие же зеленые. Гарри вдруг почувствовал, как слезки скапливаются у него возле глаз, и, вытерев их, принялся читать.

«ЗДРАСТВУЙ!!! Ты Гарри, — и вновь буква «р» была втиснута между первой «р» и «и», — Поттер. Я тибя знаю! Тибя знают Все. Но ты не абращай внеманИя на них. Лучше на миня.

Я Драко. Это мае имя!!! Мне шесть лет. Я знаю што у тибя сегодня денЬ раждения. Паэтому я атправляю тибе подарок. Он в конверте. Ты наверное живеш с маглами (я никогда их не видел) паэтому не знаеш как роботают уменьшительныи чары. Возьми в руку каробочку».

      Гарри старательно вчитывался в текст, написанный несмелой детской рукой — совсем как у него! — и едва понимал, о чем речь. Хотя, может быть, в этом были виноваты слезящиеся глаза: он плакал, склонившись над первым в его жизни письмом. Он не знал, что за Драко ему пишет. Не понимал слово «маглы», не понимал, о каких чарах идет речь. Он из раза в раз вчитывался в текст, стараясь не засмеяться. Ему кто-то пишет. Ему пишет другой мальчик — Драко. Гарри не знает других мальчиков, кроме друзей Дадли.       Еще раз перечитав последний уже прочитанный им абзац, он отложил недочитанное письмо и взял в руки конверт. Казалось, что в нем больше ничего не осталось, но он, чтобы точно-точно удостовериться, перевернул его и вытряхнул все на ладошку. Из конверта упала совсем маленькая коробочка, которая, стоило Гарри схватить ее другой ручкой, увеличилась до размера больше его ладони. Гарри испуганно, сдержав писк, отправил коробочку в полет, отчего она врезалась в стенку; посыпалась пыль, и Гарри чихнул. Он боязливо посмотрел на подарок и, надеясь понять, не мерещится ли ему все это, продолжил читать.

«Там. Поезд. Я хотел подарить тебе дракона но мама сказала што это может быть апасно. Паэтому там поезд. Я надеюсь што ты уже аткрыл короббку иначе я расказал тибе про свой подарок.»

      Поезд. Дракон. Опасно.       Гарри хмурился и потирал пальчиком свой лоб, пытаясь понять, о чем говорит этот Драко.

«Я ни знаю знаеш ли ты штото о нашем мире и о магии. Папа говорил што никто тибя не видел после той ночи, — Драко подчеркнул эти слова, — паэтому скажы есть ли у тебя сова. Я атправил свое письмо с совой. Ответь мне пожалусто. Я папрашу свою сову вернутся к тебе.

Драко»

      Гарри покраснел от напряжения. Он вообще ничего не понимал. Совсем. Он смотрел на непонятные слова и предложения. Взгляд зеленых глаз очень долго задерживался на слове «магии», и Гарри чуть было не подумал, что над ним кто-то шутит! Очень по-злому!       — Но злые тети или дяди не могли бы написать так, — Гарри еще раз задумчиво посмотрел на предложение с совой. — Я могу ему написать и спросить, хороший ли он. И спросить про все, что я не понял. Это хорошая идея. — Гарри обрадовался и снова поправил съехавшие с носа очки; он принялся сочинять обратное письмо: — Я спрошу про «магию». И про дракона. И про «наш мир». И про сову! — и здесь Гарри вдруг понял, что вряд ли это письмо мог принести почтальон, и его плечи поникли, а бровки нахмурились.       Драко писал о сове, но Гарри понятия не имел, что это значит. Совы — это не голуби! Они не могут доставлять письма. Хотя, может, и могут. Гарри не был уверен. Он надул губы, усиленно что-то придумывая.       Гарри слышал про магию из тех фильмов, что смотрел когда-то Дадли, пока ему не стали включать футбольные матчи. Там люди — ведьмы и маги! — могли создавать, например, огонь из рук. Гарри очень нравилось смотреть такие передачи, но он никогда не оставался один, чтобы посмотреть их, а тетя Петунья запрещала ему прикасаться к телевизору. И там не было сов. Никогда! Но этот Драко пишет, что у него есть сова и что он ее попросит вернуться. Куда и зачем? За Гарри? За своим письмом? За ответным письмом?       Гарри решил, что у этого Драко сова — почтальон. Может, это какое-то секретное название для почтальона? Тогда Драко мог оказаться и плохим дядей, который хочет украсть Гарри. Не то чтобы Гарри был против быть украденным, потому что ему вдруг показалось, что дядя с тетей будут этому рады, но он все же опасался, что его могут там побить. Поэтому Гарри еще раз перечитал письмо на случай, если он мог случайно что-то пропустить.       Но нет. Все те же прыгающие буковки, написанные — Гарри был в этом уверен, ну просто сердцем чувствовал! — точно таким же мальчишкой, как и он. Значит, сова — это сова. Может быть, это письмо действительно принесла сова. Тогда Драко, наверное, не шутит, говоря про магию. Магия…       Гарри, конечно, не видел, как его глаза заблестели, когда он подумал, что это правда. Тогда мальчик с очень интересным, совершенно необычным именем, должно быть, настоящий волшебник! Но маленький, как Гарри.       Он был обязан прямо сейчас сочинить письмо и сделать так, чтобы Драко его прочитал! Первой его задачей было ответное письмо. И тут он, в попытке сочинить текст, понял, что у него нет бумаги: ни такой же плотной, как у Драко, ни даже обычной, потому что… он даже не знает причины, почему тетя Петунья всегда отказывает ему в просьбе дать листочек порисовать. Насчет ручки проблем не было: на кухне всегда лежит парочка ручек для дяди Вернона. А вот бумага…       Гарри хмурился, глядя в потолок. Он не смог ничего придумать — не красть же у дяди Вернона прямо из спальни бумагу! — и снова взял в руки письмо Драко. Буквы уже начинали расплываться, Гарри подумал, что это от того, что его глазки устали. Он перевернул письмо и увидел пустое место. Вся обратная сторона была пустая. Гарри пару секунд осматривал листок и вдруг победно улыбнулся. Да, здесь он и напишет!       Осталось только дождаться, пока Дурсли разойдутся по своим комнатам, тогда Гарри сможет незаметно выйти, взять ручку, написать письмо, положить ее на место и отправить Драко обратно письмо. Если это все-таки Драко, а не какой-нибудь опасный мистер.       Но сегодня плану не суждено было сбыться: Гарри уснул. Он выключил свет, чтобы дядя Вернон или тетя Петунья не подумали, что он еще не спит, и закрыл глаза на секундочку, а открыл, когда на стене была полоска солнечного света от щелки в двери. Гарри испуганно огляделся и задел головой полку, шикнул, потер затылок и широко зевнул. Затем встрепенулся и начал шарить по его кроватке: он нашел чудом не помятое письмо и сверху на нем — очки. Он обрадованно прижал к груди письмо и тихо засмеялся от радости. Гарри включил свет и принялся перечитывать в сотый раз. Как только он дошел до подарка, вдруг вспомнилось, что вчера вечером он отбросил чудом — магией! — увеличившуюся коробочку, и оглянулся в поисках своего подарка. Он обнаружился между стенкой и кроваткой, едва не свалившийся туда, откуда уже нельзя вернуться — под кроватку, — и Гарри потянулся к коробочке, взял ее в ручку и внимательно оглядел со всех сторон. Она выглядела совсем обычной деревянной коробочкой, которую можно было открыть, потянув две ее части, сложенные из трех дощечек каждая, в разные стороны. Гарри прищурился, надул губы. Подумал. Решил, что ничего страшного точно не случится, и открыл коробочку. Вместе с коробочкой открылся и рот Гарри в удивлении. Маленький поезд, который по всем деталькам покрывало стекло, слевитировал прямо на ладошки Гарри, которые он сложил вместе; стеклянная защита пропала, поезд приземлился на ручки; вдруг поехал, съехал с руки Гарри и начал летать по чулану; повалил дым из трубы, и Гарри запищал от восторга и удивления. Он всегда думал, что такого не бывает, что волшебства не существует, но этот подарок точно-точно переубедил его! Он все-таки решил, что Драко никакой не злой мистер, поэтому Гарри ему должен сегодня написать ответное письмо. Но до вечера, скорее, до ночи, когда он сможет взять ручку и написать ответ, слишком много времени.       — Нужно потратить это время хорошо, — снова надув губы, сказал Гарри шепотом и, наглядевшись на очень-очень красивый, с маленькими детальками красный поезд с черной трубой, из которой идет дым, стоит коснуться колес, поставил его в самый дальний угол полочки, выключил свет и принялся тихо вылезать из своей комнатки.       Гарри решил быстро управиться со всеми делами, что ему поручит тетя Петунья, и придумать хороший ответ, чтобы Драко не передумал больше ему писать. Гарри не хотел бы терять друга, еще его толком не найдя.       Но тети Петуньи на кухне не было. Никого на кухне не было: это было удивительно, потому что каждый раз, когда Гарри приходил сюда, она была здесь и готовила что-нибудь: овсянку, которую никто, кроме Гарри, не любил, яичницу или блинчики, которые Гарри пробовал лишь пару раз, да и то не особо получившиеся.       Гарри подумал, что все еще спят. Над дверью висели часы, но Гарри не умел по ним считать. Он посмотрел на выключенный телевизор, наконец не издававший никаких шумов вроде «и-и-и!.. да, он забивает гол!». На комод с фотографиями Дурслей. На пустой стол. На завешенные шторы. На камин. На столик, на котором стоял телевизор. А вот и ручки. Гарри опасливо огляделся и, как настоящий ниндзя, принялся на цыпочках добираться до заветного столика с одинаковыми ручками на нем.       Казалось, что он шел к нему целую вечность, но Гарри просто старался не шуметь совсем-совсем никак: даже пол не скрипел под ним. Гарри был уже рядом, когда услышал грузный топот на лестнице: побледнев и начав трястись от страха, Гарри за секунду преодолел оставшееся расстояние, схватил ручку и, едва не выронив ее, быстро положил в широкий карман джинсов; шаги были уже у двери; Гарри принялся бесшумно пододвигаться ближе к выходу, чтобы сделать вид, что он только что зашел и ничего не успел сделать, но на той стороне кто-то дернул дверную ручку. Безрезультатно. Дверь не поддалась, не открылась. Она оказалась заперта.       — Что за черт… — проговорил хриплый голос дяди Вернона, продолжавшего дергать ручку.       Гарри облегченно выдохнул: обошлось. А затем вдруг удивленно захлопал глазами: он ведь спокойно сюда зашел, не закрывал — ключ-то у дяди Вернона в спальне, где и все остальные! Туда, кажется, и направился дядя Вернон, судя по тому, что шаги удалялись.       Гарри не успел подумать как следует: нужно было уйти с места преступления как можно скорее. Сначала он решил подергать ручку: в его голове возникла мысль, что дверь могла закрыться из-за него, а потому, может, и открыть у него получится. И получилось. Гарри был так рад! Он восторженно и гордо смотрел на с легкостью поддавшуюся открытую дверь, будто это произошло по волшебству.       «Волшебство!» — с восхищением подумал Гарри, ступая шаг за дверь и поправляя очки.       Он вдруг услышал, что дядя Вернон возвращается со связкой ключей, и не один: с тетей Петуньей, которая громким шепотом произносит его, Гарри, имя, и решил поскорее добраться до комнатки. Он прикрыл за собой дверь, отчаянно надеясь, что она, когда дядя Вернон попытается ее открыть, снова не поддастся. Гарри спрятался тогда же, когда дядя Вернон ступил на лестницу.       — Сейчас мы и узнаем, там ли он, — сказал, тяжело дыша и медленно подходя к двери и звеня ключами, дядя Вернон таким тоном, словно он вот-вот должен был открыть огромный подарок на свой день рождения.       — Вернон, ты точно не закрывал дверь вчера ночью, когда уходил? — тетя Петунья проходила мимо дверки его комнатки; Гарри прижался к стеночке, на всякий случай снял очки и сжал кулачки, чувствуя, как стучит сердечко.       — Нет, дорогая. Я почти уверен, что тот там спрятался и закрылся, а теперь творит черти что! — дядя Вернон пересмотрел несколько ключей на предмет написанной на нем «К», обозначающей «Кухня», из своей связки, когда нужный наконец нашелся.       Он воскликнул: «Ага!» — и снова подошел к двери, но, судя по шагам, тетя Петунья обошла его и сильно дернула ручку. Гарри зажмурился и начал шептать: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», — и дверь не открылась. Тетя Петунья еще пару раз подергала ручку и тяжело вздохнула, отошла на два шага; подошел дядя Вернон и начал открывать дверь.       Гарри расслабленно выдохнул и вытер выступивший на лбу пот своей ручкой. Он достал с полки очки и снова надел их, закатал рукава рубашки и осмотрелся.       — Его здесь нет! — войдя на кухню, глухо воскликнул дядя Вернон будто бы расстроенно, и начал что-то бормотать про себя.       Гарри сложил письмо, убрал его в конверт, положил туда же ручку и засунул рядом с подарком. Он улыбнулся: действительно, по какому-то волшебству дверь поддалась только ему. Гарри на секундочку подумал, а не снится ли ему все это, на всякий случай ущипнул себя за руку и, убедившись в том, что не спит, решил вылезать. Он открыл дверь, и сразу же дядя Вернон вышел из кухни. Он поглядел на Гарри, кривя рот, отчего его усы смешно и неровно поднимались, и дядя Вернон был похож на пса; он промолчал и, животом оттискивая Гарри к самой стене, пошел к лестнице. Гарри широко улыбнулся невероятной удаче — дядя Вернон даже не стал его задирать — и пошел на кухню, где тетя Петунья, уже надев фартук, стояла у плиты и замешивала тесто («Будут блинчики!» — подумал Гарри и так обрадовался, что даже не сразу вспомнил, что ему обычно ничего не достается). Она быстро посмотрела на Гарри и вернулась к своему занятию, пока Гарри стоял у входа, не зная, что делать: обычно поручения давались сразу же.       — Тетя, что мне делать? — Гарри подошел поближе и осмотрел кухню: посуды в раковине не было, готовить ему не давали, раскладывать тарелки было рано — дел для него не было.       — Ничего, — ответила она без поджатых губ, продолжая монотонно размешивать тесто. Она даже не взглянула на него; Гарри нахмурился. Что-то было не то, но он не знал, что именно. Может быть, он все еще спал, а может, что спала еще тетя Петунья, поэтому она не смогла пока найти занятие для Гарри. Он еще покрутился рядом, даже не услышав ничего вроде «Не мешай!», «Веди себя нормально!», «Что ты тут стоишь?!», и подошел ближе к тете, дергая себя за рукав рубашки.       — Можно я вам помогу? Я всегда хотел научиться жарить такие вкусные блинчики, как делаете вы.       Тетя Петунья недоуменно посмотрела на Гарри, сначала подняв брови, затем нахмурилась и прищурилась, после взглянула на почти домешанное тесто и снова перевела взгляд на Гарри. Ее плечи чуть опустились, как будто до этого они были напряжены. Должно быть, она удивилась неожиданному и искреннему комплименту ее блинов, а потому не стала поджимать губы, отворачиваться и посылать Гарри в сад. Тетя Петунья отчего-то долго смотрела в ярко-зеленые, как молодые листья у деревьев, глаза Гарри, лицо ее делалось все отстраненнее. Она даже немного нагнулась вперед; Гарри едва сдержался от того, чтобы шагнуть назад; взгляд его беспокойно заметался, и тетя словно проснулась: она быстро-быстро поморгала, отодвинулась на прежнее место и, очень сильно нахмурившись, пробормотала себе под нос что-то очень невнятное, и Гарри выхватил только одно слово: «Глаза».       — Чьи глаза? — вопросительно подняв брови, Гарри подошел чуточку ближе и поправил съехавшие очки.       — Ничьи, — отрезала тетя Петунья; нижняя губа ее дрогнула, словно она едва сдержалась от того, чтобы поджать ее. — Становись рядом, прохвост.       Гарри не знал значения слова «прохвост», но, несмотря на это, широко улыбнулся и едва не вприпрыжку оказался рядом с тетей. Она сразу на него шикнула и пригрозила ложкой с жидким тестом; он испуганно съежился, но, когда тетя Петунья начала рассказывать рецепт приготовления блинов, он, привстав на носочки, внимательно вникал в каждое слово, стараясь его запомнить и запечатлеть его в мозгу. А еще Гарри был несказанно обрадован этим моментом, когда он и знать забыл, что Дурсли его, кажется, ненавидят. Он теперь, когда тетя Петунья медленно мешает ложкой тесто и рассказывает, как добиться вот такой консистенции, идеальной и удобной, немножко в этом сомневается.       — Вернону нельзя жарить на масле, у него проблемы с сердцем, поэтому я добавляю его в самом конце и жарю без него. А еще нужно дать настояться, чтобы появились пузырьки — так блины получатся воздушнее и вкуснее.       У тети Петуньи глаза блестели, а голос, сначала расстроенный и грозный, стал воодушевленным, словно она забыла, что рядом стоит Гарри.       — Так готовила наша мама. А она очень любила ее блины…       — Она? — Гарри вновь поправил очки и, положив ладошки на столешницу, которая была совсем немножко ниже его, поднял голову и посмотрел на тетю Петунью. — Кто «она»?       — Никто. — слишком резко ответила Тетя Петунья, все-таки поджала губы и остановилась, нахмуренно подглядела на Гарри и громко потребовала: — Убери руки!       Гарри испуганно отдернул руки так, словно из-под крана полилась ледяню-ю-ющая вода, и прижал к телу. Он немножко отшагнул от тети Петуньи и со страхом глядел, как ее лицо, до того расслабленное и почти что умиротворенное, снова становится обычным: с поджатыми губами, злым взглядом и резкими движениями.       — Доставай посуду, — велела тетя Петунья, и Гарри с расстроенно опущенными бровями потянулся к тарелкам и, едва не уронив их — тетя Петунья этого не заметила, — поставил на ту же столешницу. Она, все еще хмурясь, вдруг посмотрела на Гарри. — Почему три?       — Вы обычно мне не даете, — Гарри смотрел исподлобья, как тетя Петунья вытирает руки.       — Сделаю исключение в честь дня рождения. Пусть и прошедшего. — Гарри пару секунд хмурился, надув губы, словно не понимая, чего это такое тетя Петунья говорит; вдруг искренняя радость от счастливой неожиданности разлилась по его лицу, и он потянулся за своей любимой тарелочкой; Гарри расставил тарелки по столешнице, свою в самый конец. — Сделай чай. Чайник подогрей на плите. Я включу огонь.       Гарри обрадовался совсем-совсем новому поручению и ухватился за ручку чайника, стоящего прямо возле плиты. Он подскочил к раковине и, едва дотянувшись, включил воду, наполнил воду больше половины и поставил на плиту. Тетя Петунья сразу же включила ему огонь, и Гарри радостно смотрел на чайник, который сам впервые поставил. Не каждый день тебя учат тому, что, кажется, делает тебя таким взрослым! Еще Гарри помнил, что чайник обычно снимают тогда, когда он начинает громко-громко свистеть, что кажется, будто в голове что-то взрывается.       На кухню вдруг зашел дядя Вернон вместе с Дадли — тетя Петунья сразу же пожелала сыночку доброго утра — за руку и поморщился, отчего усы смешно затопорщились. Дадли весело оглядывался, пиная отца по ноге свободной рукой, и тащил его к телевизору.       — Подстригись, — дядя Вернон после этих слов в сторону Гарри даже не смотрел; он посадил сына за высокий стул за столом, сел поудобнее и включил новости.       Гарри нахмурился и посмотрел на тетю Петунью, которая вдруг стала чересчур задумчивой для обычной себя: она даже не кинулась обнимать и целовать Дадли, стоило ему показаться ей на глаза.       «Очень странный день», — решил Гарри, надул губы и начал смотреть, как тарелки наполняются горячими, ароматными и точно вкусными блинами. Даже Гарри тетя Петунья положила столько же, сколько и на остальные тарелки. Или почти: Дадли она положила все-таки больше блинов — как никак любимый сынок, пусть и весит втрое больше Гарри, — но он был рад и этому: какая удача, самые вкусные блины в мире наконец-то и он попробует за столом, а не стащив, пока тетя Петунья отвернулась! Почти как в настоящей семье.       Чайник засвистел, и Гарри, испугавшись, бросился к нему, не зная, как подступится: то ли хватать за ручку, то ли как-то выключать огонь, но тут ему на выручку пришла тетя Петунья, скривившая лицо от громкого звука прямо под ухом; она выключила огонь, налила чай и приказала Гарри отнести кружку: салатового цвета, всю в бугорках, отчего приятную на ощупь, — Вернону. Гарри важно кивнул и взял чашку за ручку, чтобы не обжечься, и, не донеся до стола буквально полметра, вдруг упал, запнувшись о собственные длинные штаны.       Все остальное было как в замедленном кино: вот Гарри падает, широко раскрыв глаза в удивлении; очки едва не полностью слетают с него; кружка вылетает из его рук; на фоне он слышит то ли смех, то ли писк, то ли крик Дадли; вот Гарри, крепко-крепко зажмурившись и пряча в ладошках лицо, наконец касается земли, больно ударяясь коленкой и локтем. Он трясется, боясь открыть глаза, быстро и испуганно дышит, ничего не слыша, потому что звенит в ушах. Вдруг он понимает, что это звон тишины; молчание задерживается, и Гарри открывает глаза, через несколько секунд пожалев об этом.       Перед ним стоит кружка. Зеленая. Бугристая. Гарри несмело заглядывает внутрь и видит, что чай совсем не разлился. Все в совершенном порядке, как будто Гарри просто поставил ее на пол. Он поднимает голову, поправляет очки и видит красное, перекосившееся от злобы лицо дяди Вернона. Он оборачивается и видит, как тетя Петунья замерла с лопаткой в руках. Он видит Дадли, и даже тот молчит: папа почему-то не стал кричать на нелепого Гарри.       — В чулан… сейчас же!!! — медленно вставая со стула, кричит дядя Вернон, даже не замечая испуганного взгляда Гарри, быстрыми потоками скатывающихся по лицу слез, его дрожи.       Гарри больно, очень больно: он упал на ту же коленку, кажется, разодрал локоть и испугался, но не уверен, чего именно: крика или падения. Он быстро, очень быстро встает с пола под тяжелым взглядом дяди Вернона, под смех Дадли, шмыгает носом, вызывая негодующий крик: «Бегом!!!» — и бежит, ничего не видя из-за слез; выбегает из кухни, едва не врезаясь в дверной проем, и в мгновение ока оказывается в своей комнатке, где он начинает заходиться в рыданиях: ему больно. Больно из-за того, что день, который так хорошо начался, закончился таким образом — Гарри был уверен, что до завтрашнего утра он не выйдет, — больно из-за того, что дядя Вернон его так ненавидит, хотя Гарри, кроме падения, ни в чем не был виноват! Больно, потому что ему лишь показалось, что тетя Петунья на самом деле относится к нему хорошо. Больно из-за того, что у него нет любящей семьи, которая бы пожалела, поцеловала в больную коленку, обработала бы больной локоть; нет друзей — тут он на секундочку вспомнил про письмо Драко, — с которыми Гарри, как Дадли со своими, проводил бы все летние каникулы. Больно из-за того, что у него нет…       Гарри, чувствуя, как натянута кожа от слез, проснулся от стука в дверь. Стук был не обычный, громкий и не терпящий возвращений, а какой-то тихий. Не робкий, но и не надрывающийся.       — Вставай и доедай свой завтрак, — сказала тетя Петунья слишком тихо для обычного утреннего пробуждения, но с такими же требовательными нотками в голосе.       Гарри потер глаза и поправил очки. Он открыл дверь, щурясь от яркого света, и вылез; тетя Петунья уже ушла на кухню. Телевизор был выключен — была тишина. Гарри зашел на кухню и не увидел там дяди Вернона, потому решил, что тот уехал на работу, и несказанно обрадовался. Правда, Гарри не знал, следующий ли это день, но, судя по тарелке с наверняка остывшими блинами на столе, Гарри проспал от силы час.       Гарри молча сел за стол и доел едва теплые блинчики. Его мысли опять вернулись к еще не написанному письму, о котором он вспомнил, пока плакал. Гарри знал, что ему нужно как можно скорее написать ответ, чтобы Драко в нем не разочаровался и не перестал писать — этого Гарри боялся больше всего, пусть даже Драко окажется взрослым мистером, который просто не умеет писать буквы и не знает, что «что» пишется через «ч», а не через «ш».       Занятый сочинением ответного письма, Гарри не заметил, как доел блинчики и как обезлюдела кухня — теперь на ней он был один. Скорее всего, тетя Петунья ушла работать в сад или в магазин за углом в двух кварталах.       «У меня есть немножко времени, чтобы написать ответ!» — обрадованно подумал Гарри, вскакивая со стула и кладя тарелку в раковину. Он поправил очки и тихо выглянул за приоткрытую дверку кухни. Обычно тетя не закрывала входную дверь плотно, если работала в саду, и Гарри широко улыбнулся: она закрыта. День все-таки был не самым плохим.       Гарри поскорее отправился к чулану, очень быстро взял конверт из дальнего угла и, прищуриваясь, прислушиваясь и оглядываясь, как ниндзя, вернулся на кухню. Он сел за свой стул, вытащил все из конверта, взял ручку, слишком большую для его маленьких пальчиков, перевернул письмо Драко и начал смотреть на чистый лист.       «Что ж».       И тишина. Гарри надул губы, нахмурился и думал — или пытался думать, — что он хочет написать в письме. Казалось, что все уже было придумано и сформулировано, но пустая голова и молчание мыслей противоречили этому. Гарри щелкнул ручкой и поставил точку в самом начале листа, пару секунд подумал и аккуратно (кривовато) вывел там же: «Привет Драко!!!». И все. Больше ничего. Хотя нет: «Спасибо за твой подарок». Гарри прикусил язык и перечеркнул последнее предложение, посчитав его глупым — нет, не глупым, скорее неуместным. Нет, все же самое то — и снова написал. Все-таки Гарри был очень вежливым, так говорили все соседи.       Гарри испугался: все то, что он хотел написать, больше не казалось тем, что на самом деле он хотел сказать тому, кто впервые выразил желание пообщаться с ним. Гарри закинул голову и начал разглядывать люстру над головой. Что сказать? Что спросить? Про непонятные слова? Про магию? Про то, кто Драко такой?       Гарри глубоко вздохнул и вдруг подпрыгнул от неожиданности: он услышал топот на втором этаже. Он вскочил со стула, резкими нервными движениями положил все в конверт, едва не выронив ручку, и быстро вышел из кухни, как вдруг шаги уже послушались на лестнице. Гарри открыл дверцу и кинул на кроватку конверт, слишком сильно хлопнув, закрывая. Тетя Петунья уже спустилась, Гарри поглядел на нее немножко напуганно: она поджала губы и сжимала руками еще не снятый фартук.       — Не хлопать дверью! — рявкнула она, проходя мимо Гарри, — иди поливать! Кусты сохнут уже!       Гарри нахмурился, тяжело вздыхая и глядя вслед уходящей на кухню, чтобы потом, переодевшись, выйти на улице, тете Петунье. Гарри не понимал, что виновато в этом скором перевоплощении, но ему однозначно не хотелось, чтобы на него снова кричали и называли идиотом или дураком. Конечно, еще больше Гарри не хотел все дальше и дальше откладывать момент, когда он все-таки напишет письмо для Драко, но если сейчас он не послушается, ему придется провести еще много часов далеко от ручки и листа бумаги.       Гарри надул губы и пошел на улицу, чтобы полить кусты.

***

      Этот момент, когда Гарри наконец один, еще лучше, чем был точно такой же вчера. Он провел целый день на улице, вел себя исключительно хорошо, не испачкался, ничем не вызвал обычной реакции тети Петуньи в виде поджимание губ, помог приготовить ужин и рано ушел спать, даже не разозлив дядю Вернона, который все еще косо на него смотрел.       И вот Гарри снова один. Перед листком, на котором ему нужно сейчас высказать все то, что у него на уме.       «А это будет сложно», — решил Гарри и, упершись о стену как о самую плоскую поверхность, принялся, задумчиво надув губы, выводить неровные буковки:

      «Извени миня Драко Но я никагда не слышал нечего О магии. Я незнаю почиму но я паверил тибе особено кагда увидИл поезд. Это нивероятно».

      Гарри ладошкой утер пот, скатившийся по его лбу, и пальцем задел свой шрамик. Этот шрам ему нравился. Он не знал, как и где появился у него шрамик, но любил его, потому что ему казалось, что он напоминает ему о родителях.

      «Драко кТо ты? Ты хароший? — Гарри несколько секунд смотрел на эту надпись и хмурился. — Откуда ты миня знаешь?»

      Гарри подумал, что эти вопросы могут быть слишком отпугивающими, но не задать их не мог — это действительно было очень-очень интересно и важно. И еще один вопрос не давал покоя Гарри:

      «Мы буде м друзьями?»

      Гарри снова уставился на прыгающий текст и замер. Все. Больше ничего-ничего в голову не лезло. Гарри тяжело вздохнул и поменял положение, так что теперь он лежал животом вниз на кроватке и качал ножками в воздухе.       Его тянуло к этому мальчику, который написал ему совсем открыто, как будто они правда были как минимум знакомыми. Гарри не мог сопротивляться этому чувству: он доверял своим ощущениям.

      «Почиму поезд летает? Ты валшебник ДРако? Ты так умееш делать? Извени што я задаю так много вапросов. Я живу с тетей и дядей но они абычные люди. Я никагда не встречал таких как ты. Извени што я пишу на твоем листке у миня нет бумаги. Как называеться твоя бумага? У меня нет совы. Я незнаю как отправить тибе письмо. Но я надеюсь што у меня получется и ты мне ответиш. Ты наверно знаеш где я живу. Драко извени что я зодаю столько вопросов. Не злись пожалуста. Я очень жду от тибя ответного письма.

Гарри».

      Гарри выдохнул: ему казалось, что до тех пор, пока он не вывел аккуратно свое имя, он не дышал. Он даже не услышал, как мимо прошел дядя Вернон (а чтобы не услышать это, нужно было бы очень постараться). Гарри улыбнулся. Веки тяжелели, наливались сталью: он очень хотел спать, уже несколько раз тер кулачками глаза и зевал. Гарри сложил письмо два раза по ровному изгибу Драко и убрал в конверт. Теперь ему нужно было придумать, как отправить письмо обратно, но мысли путались, веки закрывались, а пальцы не слушались. Гарри не смог противостоять тяжелому пуховому — прямо в середине лета! — сну: убрал письмо в дальний уголок, положил рядом с конвертом ручку, разделся до футболки и, едва он накинул на себя одеяльце, уснул. Он улыбался чему-то очень хорошему, а за секунду до этого начал представлять Драко.       Он почему-то был рыжим.

***

      И день начался заново. Гарри едва раскрыл тяжелющие веки и потянулся, как уже тетя Петунья рявкнула ему, чтобы он поставил чайник; вот уже дядя Вернон в очередной раз накричал на него по ему одному ведомой причине; а вот Гарри заставили мыть посуду, после уговоров позволив взять стул, чтобы было удобнее, и вот наступило время идти в сад — но команды не было. Тетя Петунья даже не надела свой зеленый фартук, а значит, что не собиралась работать. Гарри крутился рядом, не зная, что ему делать, пока тетя Петунья сидела за убранным столом и читала письмо от ее подруги: Иоанна, Иванна или как-то так.       — В Италии… — тяжело вздохнув и поправив очки для чтения, пробормотала тетя Петунья. Гарри, подняв брови, с интересом подался вперед, надеясь на продолжение вчерашнего общения без криков, оскорблений и принуждений. Тетя Петунья выдохнула: — Как же там красиво, — и шикнула на Гарри, чтобы он ей не мешал. Гарри расстроенно нахмурился и слез.       — Тетя Петунья, можно я погуляю по кварталу? — помолчав немного, спросил Гарри, смотря исподлобья и теребя рукав рубашки.       — Иди куда хочешь.       Гарри очень обрадовался, даже не расстраиваясь из-за равнодушия, и вылетел из кухни. Уже пробегая мимо дверцы своего чулана, он вдруг вспомнил про письмо: свое и Драко. Он остановился и смотрел на закрытую дверь, пока изнутри горело желание прямо сейчас схватить конверт и перечитать кривоватое письмо. Гарри помотал головой, решив, что тетя Петунья сможет увидеть его из окна с письмом и, если он не поймет, как его отправить, отберет, и, поправив штанины джинсов, чтобы не упасть, выбежал за дверь.       На улице было пасмурно. Тепло, но влажно, не светило солнце. Гарри даже не расстроился: он принялся нарезать круги сначала вокруг дома, потом вокруг двух, со временем уходя все дальше и дальше. Он упивался чувством свободы и свежести, хотелось смеяться и хлопать в ладоши. Гарри оглядывал каждое дерево, каждый куст, каждую собаку, встретившуюся ему на пути, и даже одну красивую кошку с очень умным взглядом желтых, как фонарей, глаз. Она сидела неподвижно на заборе, как статуя, иногда забывая даже хвостом двигать. Гарри, счастливо улыбаясь, аккуратно подошел к ней, протягивая руку. Кошка посмотрела на эту руку и снова перевела взгляд на Гарри. Он, приняв это за согласие, аккуратно погладил странную кошку между ушек, отчего она словно зажмурилась и замурчала. Гарри очень обрадовался этой реакции, и в следующую секунду кошка, недовольно мяукнув, уже лежала в его руках. Хоть Гарри и было тяжело, потому что кошка была правда очень большой, но он был счастлив и не прекращал гладить ее.       — Я бы очень хотел взять тебя домой, — сказал Гарри кошечке, сев с ней прямо на траву, перекрестив ноги, — но тетя и дядя будут очень, очень сильно ругаться, если я попрошу.       Кошка перестала мурчать и будто бы вопросительно подглядела на Гарри, который тяжело вздохнул и кивнул ей в ответ на молчаливый вопрос.       — Они сильно ругаются и бьют, если я что-то порчу. По правде говоря, я всегда все порчу. Они говорят, что это из-за того, что мои родители были непутевые. И я такой же вырасту.       Тут Гарри почувствовал, как спина кошки напрягалась, и ласково погладил ее.       — Но это ничего. Скоро я пойду и в школу и покажу им, что они неправы. Я буду молодцом.       Кошка тихо зашипела, и Гарри испугано убрал руку от хвоста, лепеча извинения.       Вдруг кто-то ухнул. Гарри закинул голову и, поправив очки свободной рукой, вперился взглядом в дерево над ним.       Гарри ахнул. На толстой ветви сидела сова. Белая-белая, белее, чем снег. Она внимательно смотрела на Гарри, как будто склонила голову набок в ожидании, а Гарри же удивленно рассматривал ее.       — Сова, — прошептал Гарри, не веря своим глазам. — Сова! Настоящая сова! — воскликнул он, посмотрел на кошку и показал ей на сову рукой. — Ты когда-нибудь видела их?! Она такая красивая, — Гарри замер и начал завороженно рассматривать белые перышки, отчетливо выделяющиеся на фоне темной зелени, посмотрел в неморгающие глаза и снова взглянул на замершую в его руках кошку, которая будто рассматривала его не менее заинтересованно, чем Гарри сову.       — Гарри! — рявкнула тетя Петунья с крыльца дома так громко и яростно, что Гарри подпрыгнул, кошка свалилась с его колен и грациозно приземлилась на лапки, но затем словно что-то вспомнила и зашипела, выгибая спину. Гарри испуганно завертел глазами, смотря поочередно то на сову, которая, кажется, испугалась не меньше Гарри, потому взмахнула огромными крыльями и улетела, то на сад тети Петуньи, где уже показалась ее светлая макушка, то на кошку, которая успокоилась и спокойно уселась на забор. Гарри так не хотелось рушить этот момент, но вот тетя Петунья выглянула из-за заборчика, крикнула на Гарри, чтобы он не смел касаться блохастой кошки и быстро шел обратно помогать готовить ужин. Гарри извиняюще поглядел на кошечку, поднявшую свою мордочку, сказал тете Петунье, что сейчас придет, и снова погладил кошку меж ушек. Он немножко подумал и нагнулся, чтобы поцеловать ее в темя, и побежал домой.

***

      Гарри подумал, что эта сова, должно быть, Драко, только когда наступил поздний вечер.       Когда все расходились спать.       Когда Гарри мог спокойно выйти из чулана, чтобы, например, попить воды.       Или отправить письмо.       Гарри, правда, не знал, как именно можно отправить письмо с совой, ведь совы — это не телевизор и не почтальон (хотя Гарри для себя решил, что сова у Драко и есть почтальон).       После ужина необычно тихий Гарри убрал за всеми тарелки, помыл посуду и, играясь в каморке с поездом и солдатиками, дождался, пока на кухне останется только тетя Петунья, приводившая эту комнату в порядок каждый вечер.       И каждый вечер она оставляла окно открытым, потому что ей очень нравился летний ночной запах, которым напитывалась гостиная.       Гарри подумал, что может позвать сову из окошка: вдруг она прилетит на зов.       И как только он услышал довольно легкие шаги тети Петуньи возле дверцы, а потом над головой, его план «Отправь письмо Драко и не попади в неприятности снова» начинал свою работу.       Сначала он очень тихо открыл дверцу чулана: она даже не скрипнула. Гарри, не раздевшийся для сна, вылез и начал глядеть в темноту перед ним. Где-то там дверь кухни, но по пути туда были места, где он мог упасть, а в тиши ночи это было бы очень громко. Гарри нахмурился и надул губы, уперся правой рукой о стенку и принялся медленно передвигаться к двери.       На полпути он вспомнил, что забыл конверт в комнатке, и, назвав себя бестолковым, вернулся. И потом снова шаг за шагом подходил к двери, за которой ему уже чудился лучший мир.       Гарри тихо открыл дверь кухни на щелочку, влез и закрыл за собой.       — Пожалуйста, — тихо попросил он, надув губы и упершись лбом о дверцу, — закройся, чтобы никто не мог пройти.       Затем Гарри уже чуть быстрее и свободнее подбежал к открытому нараспашку окну и вдохнул запах летнего ночного города, прямо как в той песне, которую иногда крутят по телевизору*.       Снаружи никого не было. Гарри хмурился, упирался ручками о подоконник и как можно дальше вылезал из окна, оглядываясь по всем сторонам. Никто яркого белого пятна видно не было, и Гарри понял, что и не должно было, когда уже расстроился, что сова не прилетит. До него дошло, что даже белые совы он не сможет увидеть в темноте, потому что… темнота, к которой его глазки еще не привыкли.       Гарри громким шепотом сказал:       — Сова! Сова от Драко! Ты же от Драко, да?! Ты где?!       Но в ответ даже не ветерок не подул. Гарри начинал злиться и расстраиваться. Он снова начал оглядываться и увидел прямо под окном коробки, сложенные слишком удобно, чтобы по ним можно было залезть.       Новые пункты плана вырисовались сами собой: Гарри положил конверт на подоконник, перекинул через него ногу, поставил на коробку, которая оказалась деревянной и совсем не шаталась, поставил вторую, и вот — он стоит перед открытым окном, но с другой стороны, и смотрит по сторонам, стараясь сильно не мять в руках конверт. Гарри решил подойти к тому же дереву, где он в первый раз увидел сову, и тихо вышел из сада.       — Сова, где же ты? — тревожно хмурясь, спрашивал тихо Гарри, кажется, сам себя, поворачивая направо от их дома. На том дереве никого не было, кошки рядом — тоже.       Гарри заволновался, что это могло ему присниться, но письмо-то он держит в руках!       Но ему ничего путного в голову не приходило. Гарри нервно немного помял конверт, топчась на одном месте; сердечко очень быстро стучало, а глаза почему-то слезились. Было обидно. Гарри хмурился и развернулся, чтобы уйти, но вдруг услышал громкое в тишине уханье над собой и радостно вскинул лицо к белой-белой сове, сверкавшей даже в темноте, которая подлетала к нему. Она села прямо на забор возле Гарри и потянулась к письму. Гарри отдернул руку в испуге, отчего сова своими глазками посмотрела на него даже как-то презрительно; он съежился и протянул незапечатанное письмо сове; она схватила его в клюв и удовлетворенно ухнула, расправляя крылья.       — Спасибо, — вытирая слезки, уже полившиеся из глаз, кулачком, прошептал ей Гарри, счастливо улыбаясь, и осмелился погладить ее пальчиком по макушке.       Сова улетела, и Гарри смотрел ей вслед до тех пор, пока не понял, что замерз. Тогда он вернулся в свой сад, оглядываясь в поисках тех, кто мог бы сообщить Дурслям о его прогулках ночью (все было спокойно: Тисовая улица всегда отличалась ночной тишиной), подошел к коробкам под окном и начал карабкаться по ним в дом; в гостиной он еще пару минуточек поглядел на луну, столь прекрасную сегодня, на звезды, среди которых — он был уверен — он иногда замечал яркие-яркие улыбки родителей, радостно светивших ему, и вернулся в чулан: и снова ни одна дверь или половица не скрипнули, и Гарри, счастливый и мечтающий о том, как сова прилетит к нему обратно, переоделся и уснул.       Спал он без задних ног.       Снилось ему что-то белое-белое, такое, что было страшно потрогать, но очень, очень хотелось.

***

      Со дня — с ночи! — отправки письма с совой прошло уже два мучительных для Гарри дня. Проходили они абсолютно одинаково, только сначала Дадли остался дома, чему была рада тетя Петунья и от чего мысленно поругался Гарри, понабравшись слов от дяди Вернона. Гарри снова убегал от Дадли: то на улицу, то в сад, то по дому; синяки от прошлых побоев уже сошли, но получать новые не хотелось никому в здравом уме, тем более ему. Поэтому Гарри хмурился, подкатывал штанины и бегал. Он решил, что ему это полезно будет: он станет сильным и спортивным и будет убегать от Дадли еще быстрее.       Дадли отстал от него только тогда, когда тетя Петунья заставила Гарри помогать ему с обедом, а Дадли, чтобы не попасться под горячую руку, сбежал. Зато Гарри выслушал очень много о том, какой он плохой, потому что Дадли очень злится из-за него, расстраивается и устает. Гарри хмурился, понуро опустив голову, и, закончив, сбежал в чулан, где немножко поплакал — и стало легче.       Ужин прошел нормально, не считая того, что Гарри уронил все столовые приборы, когда нес к столу, и за это получил очень сильный и еще долго после этого болящий подзатыльник. Он едва смог сдержать слезы: тетя Петунья ненавидела, когда он плакал.       Спал Гарри в тот день нехорошо: постоянно просыпался, вертелся и чуть не упал с кроватки; снилось ему что-то ужасно страшное.       Проснувшись утром, Гарри не спешил покидать свою комнатку и недолго играл с волшебным поездом Драко. Он мог издавать тихий свист перед тем, как начинал движение. Гарри был так счастлив!       И первым делом, стоило письмам оказаться на полу подле входной двери, Гарри уже рванул туда из кухни, поправляя очки на ходу и закатывая рукава рубашки.       Но были письма только для дяди Вернона.       И снова Гарри подумал, что это был всего лишь сон. Прекрасный и радостный сон, где у него мог появиться настоящий друг, и не просто человек, а волшебник! Гарри не хотелось думать, что это была неправда.       День был точно такой же, как и несколько предыдущих. Только в этот раз Дадли пришел в обед слишком злой и устроил истерику матери, не тронув Гарри, чему тот был очень счастлив. Но эмоции им испытывались слишком сухо, будто он и не хотел радоваться.

***

      Еще через два дня Гарри бежал со всех ног (потому что дядя Вернон все равно слишком занят утренней передачей) к почте, лежавшей возле входной двери, сразу же выискивая взглядом песочного цвета тяжелый шершавый конверт (как он делал каждый прошлый раз), и сердце в пятки ушло, когда он его увидел. Гарри прижал письмо к груди и обрадованно и тихо засмеялся, а затем, собрав остальную почту, конверт спрятал в свой чулан.