Маленький друг Гарри Поттера

      Не было ничего прекраснее ощущения, когда ты понимаешь, что тебе на самом деле пишет кто-то — Гарри, лишенный любого внимания, кроме «сделай то, сделай это», решил для себя это в тот момент, как получил второе письмо с теми же прыгающими буквами и уже верно написанными словами «Гарри Поттеру». Он был счастлив просто видеть это письмо, ему было неважно содержание — ну, может, если Драко откажется от дружбы с ним, это будет очень больно и грустно, обидно и предсказуемо, но Гарри точно будет помнить прекрасный момент получения этих конвертов.       В этот раз он не стал оттягивать момент вскрытия письма. Он решил не завтракать: быстро перекусил и умчался в каморку. Дядя Вернон так был занят новостями, что ничего не сказал, а взгляд тети Петуньи Гарри не заметил: ему показалось, что она была занята с Дадли, который специально уронил тарелки, потому что ему срочно потребовалось много-много внимания.       И в комнатке, включив свет, Гарри, счастливо улыбаясь, вскрыл конверт, сломав красную печать с все еще непонятной красивой буковкой с завитушками, и достал два листа бумаги. Гарри недоуменно нахмурился и надул губы, взяв в руки сложенный вдвое пустой лист, осмотрел его со всех сторон, убедившись, что на нем точно ничего не написано, и взял в руки другой листок, на котором он увидел уже знакомые прыгающие буковки. Гарри развернул письмо и услышал, как громко стучит его сердечко. Он приложил ладошку к груди и тихо вздохнул, а затем поправил очки и принялся читать. «ЗДРАСТВУЙ ГАРРИ! Я очЕнь рад што ты получил мое письмо. Я думал што ты хоть нимного знаком с мАгией но рас так позволь мне обьяснить. Ты валшебник Гарри. И я валшебник. Мы с табой из адного мира где есть магия и можно тварить валшебство с помощью палочки. У миня такая есть но она детская.»       Здесь Гарри восторженно и одновременно очень расстроенно вздохнул. На бумаге эти слов кажутся очень странными, будь Гарри скучным взрослым, он бы не поверил. Но он верил и тихо завидовал Драко, потому что у него была волшебная палочка — вещь, которая, как казалось Гарри, необходима каждому волшебнику и которой у него нет. Ему казалось, что он обделен чем-то очень-очень важным, нужным и родным.       А еще ему очень нравилось, что Драко все ему рассказывает, хоть его пальцы явно еще неуверенно держат ручку, зеленые буквы прыгают; Драко не игнорирует его, как дядя Вернон, не поджимает губы (впрочем, этого Гарри не видит) и не отвечает односложно, как тетя Петунья, и не высмеивает его, как Дадли. «Я думал (мне расказывал отец) што ДамбЛдор тебя спрятал но я был уверен што маглы тебе расказали. Маглы это те каго ты называеш абычными людьми. Я никагда их не встречал их но отец говорил што они ужасные.»       Гарри тихо засмеялся. Его дядя и тетя действительно похожи на тех, кого описывал папа Драко. «Поезд летает потомушто он зачорованый для детей. Хочеш в следующий раз подАрю дракона?»       Гарри даже пискнул от восторга. Конечно, он хотел бы себе настоящего дракона, но если Драко говорит про его маленькую копию, как это было с поездом, Гарри не против, главное, чтобы тот мог летать. «Эта бумага называеться пергамент. Я незнал што у тебя нет его паэтому отправил цЕлый листок.»       Гарри удивленно поднял брови и взял в одну руку чистый лист. Он протянул «а» и вернулся к чтению. «Гарри я очень рад што ты предлажил быть тваим другом. КонешнО мы будем дружить если ты согласен. Раскажи как ты живеш с маглами? Они ужасные?

Драко.»

      Свое быстро-быстро колотящееся сердечко Гарри слышал отчетливо в звенящей тишине. Он перечитывал последний абзац, шевеля губами, и не верил своим глазам: Драко действительно был согласен быть его, Гарри, другом. Гарри не мог поверить в это: Дадли всегда говорил, что с Гарри никто никогда не будет дружить, и Гарри ему поверил, но оказалось, что это не так, и другом его теперь был не кто иной, как мальчик-волшебник с очень красивым именем! Гарри почувствовал, как живот свернулся в узел, нос горел изнутри, а из глаз потекли горячие слезки. Гарри зажмурился, сжимая пальчиками твердую бумагу, и не верил в то, что было написано там. Он быстро стер ладошкой слезки, поправил очки и уставился на прыгающие зеленые буквы.       Ручку он так и не вернул дяде Вернону: она лежала на полочке в самом углу, накрытая какой-то игрушкой (Гарри не помнил, какой) и незаметная. Гарри взял второй пергамент, абсолютно чистый и немножко помятый в попытке не плакать, и облокотился на стену, чтобы писать было удобнее, достал ручку, подняв поезд (он выглядел как обычная игрушка, ни разу не волшебная и, как следствие, не привлекающая внимания), и, не задумываясь, начал писать: «Драко! Я очинь раД что мы теперь друзья! У миня никогда не была друзей паэтому я незнаю что обычно делают друзья. Надеюсь тЫ мне паможешь? Извини если нет.»       Гарри потер лоб кнопкой ручки и надул губы. Взял письмо Драко. Перечитал и принялся писать дальше: «Насчот маглов твой папа прав. Те с которыми я жеву мои дядя и тетя похожи на тех кого ты описываешь. Но я думаю что они делают это ради миня. Дядя инОгда гаворит что я заслужил. Я думаю что они правы. Но я все равно не плохой Драко ты не думай что я ужасный. Я буду очинь хорошим другоМ. Что еще мне расказать о людях? Я готов раскзать тибе все лиш бы ты больше гаворил о магии. Раскажи про палочку. Ты знаеш закленаниЯ? Я бы очинь хотел научится этому. У вас есть специальная Школа? Что ты умееш делать? Ты нАучиш миня когда мы познакомимся по-настоящему?».       Гарри подумал, не слишком ли много он задал вопросов: вдруг Драко испугается его напора и больше не будет писать? — но он решил, что это будет честный обмен информацией: Гарри расскажет ему все, что знает, о мире «маглов», где он сейчас живет, а Драко — Гарри очень надеялся на это — будет говорить о магии. Впрочем, у этого хитрого, по мнению Гарри, плана был один очень интересный нюанс: первое время они друг другу точно не наскучат, потому что им хочется узнать как можно больше о другом мире, а потом они, скорее всего, привыкнут друг к другу; Гарри помнил, что это называется, кажется, причивка: «Привычка, вот!». Конечно, Гарри не мог быть уверен, что он не надоест Драко почти сразу — ему казалось, что именно так и произойдет, — но надежда горела зажженным камином и грела даже получше того, что стоял в гостиной.       В общем, с одной стороны Гарри был горд собой за такой план, с другой — переживал и беспокоился, что Драко может просто перестать отвечать. С другой стороны, если Гарри и сам маг…       Ну конечно. Гарри совсем забыл спросить Драко о себе. «Откуда ты 3наеШ что я волш…».       Гарри негромко хлопнул себя по лбу, перечеркивая вопрос. Когда-нибудь он будет сначала думать, прежде чем задавать вопрос, как ему говорила тетя Петунья. Он понадеялся, что Драко не поймет, что он спросил, и не будет смеяться, и зачеркнул по диагонали.       «Вот ты дурак, Гарри, — подумал он про себя, хмурясь и надув губы, — кто недавно упросил дверь закрыться? Ты! Понятно же, что ты волшебник. Интересно, а Дадли…? — Гарри испуганно помотал головой, нервно хихикнув, — нет, конечно, он слишком… магл для волшебника. Магл. Да.»       Гарри тихонько выдохнул, приписал «Очень жду от тебя письмо», свое имя и сложил пергамент, убрал в конверт и положил на полочку. В это время мимо его комнатки тяжело просеменил дядя Вернон с визжащим Дадли. Дядя Вернон явно пытался уговорить «Дадличка» переодеться в чистую одежду («Наверное, заистерил и опрокинул на себя тарелку», — решил Гарри, хмурясь и прижимаясь к стене), чтобы дядя Вернон мог взять его с собой. Гарри очень надеялся, что Дадли заткнется и его заберут на работу, потому что Гарри понравилось быть в одиночестве — или относительном одиночестве, потому что тетя Петунья практически не обращала на него внимание, в отличие от того же Дадли, который так и норовил оставить Гарри без зубов или иногда без целых костей. Кроме того, это однозначно облегчит задачу отправления письма. Хотя Гарри за последние несколько дней не видел ни одной совы в их районе. Гарри вдруг подумал, что между его домом и домом Драко, должно быть, большое расстояние, поэтому сова летает довольно долго, и эта мысль его успокоила. Наверняка Драко, как и в прошлый раз, попросит сову дождаться, пока Гарри отдаст ответ. И, наверное, с этим нужно будет поторопиться.       На том Гарри прислонился к ухом двери и начал слушать, как, тяжело дыша, что-то бубнил себе под нос дядя Вернон, а потом пошел по лестнице вместе с не прекращающим свой пронзительный визг Дадли. Судя по тому, что шаги были только одни: дядины, — Дадли настолько сильно достал дядю Вернона, что он схватил его за руку и буквально нес над лестницей, значит, Дадли наконец-то получил от своих родителей, хотя обычно доставалось исключительно Гарри. Он злорадно засмеялся, дождался, пока шаги стихнут, вылез из чулана и быстро нырнул за дверь кухни, где тетя Петунья уже мыла посуду. Казалось, она намыливала одну и ту же тарелку уже долго, потому что на ней было очень много пены, и даже шаги Гарри ее не отвлекли.       — Мардж опять приедет, — прошептала она, хмурясь и кусая губы, — Мардж…       — Тетя Петунья, — позвал ее подошедший к ней Гарри, отчего она едва ли не подпрыгнула и принялась смывать пену, — можно я сегодня погуляю по улице? — Гарри с надеждой глядел на тетю Петунью; он тихо вздохнул, стоило ей поджать губы.       — Нет. Нужно полить кусты. Приступай.       Гарри понял, что спорить с тетей Петуньей бесполезно и что ее слова в этом доме действительно беспрекословные, когда, не успев вздохнуть, оказался на улице со шлангом в руках.       Надеяться на то, что Гарри отправит письмо днем, было бесполезно. Вспоминая прошлый опыт, ему казалось, что сегодня он вообще не сможет этого сделать.

***

      И он оказался прав.       В обед приехала Мардж — тетка Гарри, сестра дяди Вернона. Они были действительно два сапога пара, а потому бормотания под нос и грубого обращения с Гарри было вдвое больше. Или даже втрое: Мардж приехала со своим паскудным щенком, которого Гарри возненавидел сразу же, как тот, заливисто лая, оказался на пороге дома. Гарри очень не повезло в тот момент быть на кухне, помогая тете Петунье раскладывать тарелки, потому что псина (нет, Гарри любил собачек и каждую на улице старался обласкать, но здесь… иначе это животное было не назвать) направилась прямиком на кухню и едва не сожрала Гарри целиком: она, едва завидев, унюхав, услышав или почувствовав страх — Гарри так и не понял, чем это собака руководствовалась, — кинулась с диким злым лаем на него. Гарри едва смог не разбить оставшиеся две тарелки, вскочил на стул и испуганно отпрянул к самой его спинке, подальше от грозной морды собаки. Казалось, прошла целая бесконечность перед тем, как Мардж неспеша зашла на кухню, дружелюбно улыбнувшись тете Петунье и злобно (совсем как ее собака!) зыркнув на Гарри:       — Здравствуй, Петунья, дорогая! И он тут. Когда вы его уже сдадите в детский дом? Проку больше было бы.       — Привет, Мардж. Давно не виделись! Как во Франции дела?       — Ой, дорогая, там все цветет. Ты, — она посмотрел на Гарри и позвала к себе свою псину, — отнеси вещи наверх. Бегом!       Гарри не слышал, как там во Франции, потому что он, поставив тарелки, воспользовался данной ему невесть кем возможностью и быстро умчался с огромными сумками наверх, в гостевую комнату. Едва не чертыхнувшись с лестницы порядочное количество раз, он оказался в этой комнате с большим окном и двуспальной кроватью, поставил сумки и медленно поплелся назад, надув губы, поправляя очки, закатывая рукава и размышляя, сможет ли он отправить письмо тем же способом, что и в прошлый раз, или нет.

***

      Оказалось, что нет. Злыдень — именно так звали пса Мардж — был самой худшей собакой в мире — так решил Гарри, когда его план не удался.       Не претерпевший с последнего раза изменений план по отправке письма — Гарри надеялся, что сова (он все еще не знал ее имени! Гарри решил, что обязательно спросит об этом Драко) окажется на том же месте, что и в прошлый раз — оказался абсолютно провальным тогда, когда ничего не подозревающий Гарри спокойно открыл тихо-тихо скрипнувшую дверцу чулана, вылез, бесшумно скользнув на кухню и уже почти подошел к как обычно открытому на ночь окну прямо над диваном, как вдруг он, поднимая ногу, ударил по чему-то мягкому; это что-то сначала заскулило, поднимаясь ото сна в секунду, затем зарычало, прыгая кругами, и вдруг залаяло так громко, что казалось, будто тишина треснула надвое; на втором этаже послышались громкие ругательства и пара тяжелых шагов. Гарри крепко сжимал письмо, оглядываясь в поисках чего угодно, что просто спасло бы ему жизнь, и испуганно и панически отступал от лающей собаки, которая почему-то еще и поскуливать умудрялась, но не подходила к испуганному Гарри. Он глядел в раскрытое нараспашку окно и уже хотел сигануть туда, просто чтобы спрятаться, но собака, такая злая и громкая, стояла прямо возле дивана и мешала ему всем своим существом: не обойти. Гарри слышал, как быстро от панического страха стучало сердечко в его груди, чувствовал, как пальчики сжимают конверт, как взлетают волосы на его голове, когда он мотает ею из стороны в сторону; он всем своим тельцем чувствовал приближающиеся шаги и бормотание сразу двоих голосов и робкие оправдания другого.       Выхода не было никакого, кроме окна.       Гарри зажмуривается, прижимает к груди ответное письмо для Драко и прыгает: едва он касается мягкой ткани дивана, едва летний ночной ветер бьет его по лицу, как он вдруг оказывается за другим углом дома, откуда, однако ж, все прекрасно слышно. Успокаивая свое ужасно быстро и громко стучащее сердечко, Гарри слышит, как на кухню врываются Дурсли: дядя Вернон опять ругается про Гарри, тетя Петунья о чем-то тихо пытается сказать дяде, а Мардж громко восклицает:       — Я же сказала! Он просто испугался проезжающей мимо машины! Он у меня пугливый, Вернон, — Мардж подошла к своему псу и тот сразу заткнулся. Гарри тяжело выдохнул.       — Я не слышал никакой машины! — рявкнул в ответ дядя Вернон, подошедший к окну.       — У собак слух лучше! — не менее грозно рявкнула в ответ Мардж.       — Мардж права, дорогой, — сказала тетя Петунья, подходя к окну, — мы могли не услышать. Я закрою окно, и мы пойдем спать, а завтра…       Что произойдет завтра, Гарри не услышал: окно сильно захлопнулось, и Гарри снова тяжело выдохнул, поправляя съехавшие до самого краешка носа очки. Казалось, сердечко сейчас просто выскочит и начнет лаять не хуже псины, но, пока этого не происходило, Гарри крепко прижимал к себе конверт и оглядывался, пытаясь думать, найти белую-белую сову или просто понять, как ему вернуться домой, чтобы его отсутствие не было замечено дядей Верноном.       Идей не было. Положение становилось все хуже, потому что — Гарри был уверен — если о его ночных похождениях узнают, ему несдобровать.       Гарри отлип от стены, к которой прижимался, вытер ладошкой пот со лба, откинул мокрые волосы назад и медленно, крадучись и по тысяче раз оглядываясь, вышел со двора прямо на улицу. И как только он пересек зеленое ограждение, Гарри почувствовал, что ему стало немножко легче, словно за оградой вокруг дома воздух был тяжелее, тревожнее и сильно расстраивал.       И сова вдруг оказалась совсем рядом: она громко ухнула над ним, отчего Гарри резко вскинул голову и едва не потерял очки. Улыбка сама собой появилась на его бледном от испуга лице, и он подбежал поближе. Огромная белая сова опустилась на ограждение рядом с Гарри и дружелюбно ухнула ему. Несмотря на все ее великолепность и величие, Гарри казалось, что она ему улыбается: он погладил ее по макушке и дал ей в клюв письмо.       — Спасибо тебе большое. Ты могла бы подлетать чуть ближе? Мои дядя и тетя могут в следующий раз узнать, что я выхожу по ночам из дома, и мне не поздоровится. — Гарри надул губы, задумавшись, и гладил сову. — Например, я могу просовывать письмо в отверстие для него в двери, а ты будет выхватывать его. Каждый раз в двенадцать. Хорошо?       Сова согласно ухнула; Гарри обрадованно улыбнулся и отпустил ее. Она взлетала, размахивая своими огромными крыльями, а Гарри глядел ей вслед, завороженный и уставший. Теперь ему предстояло влезть в собственный дом так, чтобы никто не заметил.       Что ж, это оказалось даже легче, чем все остальное: Гарри просто очень тихо подошел к двери, взял ручку и начал шептать: «Пожалуйста, откройся, пожалуйста», — на глазах выступили слезы, и Гарри дернул ручку, отчего дверь на самом деле открылась. Гарри тихо засмеялся, осознавая, что, наверное, это магия, прошмыгнул в дом, закрывая дверь изнутри, и уже через две секунды накрылся тонким одеялом, счастливо улыбаясь про себя.

***

      Следующее письмо Драко пришло через день, и Гарри действовал по тому же плану, что и до этого: он тихо закинул свое письмо к себе в комнатку, чувствуя трепетание своего сердечка, остальное отнес дяде Вернону, помог тете Петунье, которая, однако ж, заставила его работать до самого вечера, и лишь поздно ночью прочитал, что ему писал Драко. В этот раз письмо было огромным: Драко смеялся над маглами (и Гарри даже не был против: не то чтобы он знал так много маглов, чтобы защищать их), говорил, что Гарри на самом деле крутой и его магл не прав, рассказывал про его детскую палочку с кучей ограничений, про заклинания, которые он знает, и, наконец, про школу. И видно было, как он вырисовывал название школы: «Хогвартс». «Я пайду учится в Хогвартс когда мне будит 11 лет. Вообщемто каждый волшебник учиться в школе когда ему испалняется 11. И ты тОже!!! Паэтому именно там мы и сможем познакомится. Я наУчу тебя всиму што знаЮ. Я знаю много потомушто сейчас мой отец мать и другие волшебники учат меня. А тЫ учишся гдето???»       Невозможно передать, какой неописуемый восторг испытал Гарри, когда Драко ему сказал, что они будут учиться вдвоем в школе для волшебников. Это казалось таким невероятным, что едва походило на правду, но, вместе с тем, очень грело маленькое сердечко Гарри надеждой. «Расскажи што маглы используют в место магии.»       Когда Гарри той же ночью писал ответ, едва разлепляя глаза, он рассказал Драко все: как он счастлив из-за той новости, что Драко ему рассказал (ведь осталось всего пять лет до их встречи!), как он хочет поскорее познакомиться и начать заниматься вместе с ним; рассказал, что два раза практически сбегал из дома, чтобы отправить письмо, рассказал про злую собаку и еще про то, что он пойдет в обычную магловскую школу осенью. Когда Гарри перешел к части про маглов, он долго думал, что бы такое интересное Драко описать, и принялся отписывать процесс готовки еды: и про чайник, и про плиту, и про мытье посуды, про расстановку тарелок по столу, и про то, как он несколько раз разбивал тарелки, а его за это наказывали. Письмо, исписанное с двух сторон его крупным почерком, Гарри смог отправить именно так, как они с совой договорились.       Ответ не пришел ни через день. Ни через два. Ни через три. Ни даже через неделю.       Гарри решил, что он уже сразу надоел Драко, потому что ни разу он даже не видел сов на их улице.       Гарри плакал из-за этого пару раз, тихо и спокойно, от обиды и несбывшихся надежд и ожиданий. Он вытирал дорожки слез длинными рукавами, поправлял очки, брал в руки поезд, играл с ним и, только успокоившись, снова начинал плакать.       Новое письмо, однако ж, пришло еще через несколько дней. И началось с того, что Драко искренне просил прощения из-за того, что долго не отвечал: он, оказалось, был занят с французским и английским, с верховой ездой и полете на метле, а его крестный научил его варить простые зелья.       Гарри его сразу же простил и попросил рассказать больше о полетах на метле и зельях.

***

      Именно так и прошел август, Мардж наконец уехала, а Гарри с Дадли пошли в школу. Теперь у Гарри было меньше времени на ответы на письма Драко, но он усердно обо всем ему строчил (он был уверен, что Драко точно может быть интересно о том, что происходит в магловской школе — и был прав!) и теперь писал немножко ровнее и чуточку грамотнее. И Драко, кстати, тоже: его почерк становится ровным, острым, точным, прямым, красивым; ошибок было все меньше и меньше, теперь Драко время от времени даже писал Гарри какие-нибудь преинтересные термины в ответ на его рассказы о предметах в магловской обычной школе.       Ох, как же Гарри был счастлив. Даже несмотря на то что все одноклассники стали его обходить стороной едва ли не сразу, у Гарри все равно был друг.       Драко предупреждал, что он может иногда пропадать на неделю, потому что объем учебы вырастает, например, на каникулах в Хогвартсе, когда его крестный приезжает к нему домой и учит варить зелья, или когда он же обучает Драко интересными заклинаниями, которые могут помочь от врагов. Например, Драко рассказал ему о заклинании Экспеллиармус, которое обезоруживает противника. Гарри точно запомнил это заклинание, как и некоторые другие: Люмос и Нокс, Алохомора и Акцио. Гарри был уверен, что без палочки у него не получится ничего сделать, поэтому даже не пытался, но запомнил точно. Хотя Драко рассказывал, что он часто использует Акцио невербально, то есть не произнося его вслух, силой мысли: лишь думая о том, как заклинание работает, — и тогда вещь, если она лежала недалеко, летит прямо к нему в руку.       У Гарри так не получилось, и он сразу же рассказал ему об этом Драко. Тот начал спрашивать, как именно Гарри представил себе заклинание, как его мысленно произнес, на чем хотел его попробовать и как далеко этот предмет лежал. Гарри скрупулезно описал все, и Драко посоветовал ему начать с маленьких предметов, лежащих недалеко, обязательно проговаривая заклинание вслух и представляя вещь в своей руке. А еще Драко предупредил, что в Хогвартсе это изучают аж на четвертом курсе, потому ему не стоит переживать, если не получится: «Ты все равно молодец, Гарри!». Но ему очень не хотелось отставать от своего друга. А еще сердце очень грела эта поддержка: Гарри счастливо улыбался и крепко прижимал к себе письмо с теплыми словами.       И у Гарри спустя недели тренировок получилось это заклинание. Он тогда был один в доме, потому что Дадли уехал с отцом, а тетя Петунья была в саду, поэтому без зазрения совести громко и обрадованно воскликнул: «Да!!!».       Следующим заклинанием на очереди был Люмос. Драко рассказывал, что его получается сотворить даже на детской палочке, а невербально — нет. У Гарри тоже не получилось, но он даже представить не мог, почему, и когда Драко предложил, что это потому, что у них не получается представить, как именно на кончике палочки появляется свет, Гарри вдруг озарило: да ведь это прямой аналог электричества! Оказалось, что объяснить Драко, как работает электричество у маглов, было гораздо — гораздо! — сложнее, чем разжевать Гарри работу заклинаний. И не только потому, что он сам не знал, как оно работает: ему пришлось спрашивать у учительницы, Миссис Хилл, которая не очень-то сначала хотела с ним разговаривать, но и потому что у Гарри было стойкое ощущение, что Драко просто не хочет знать ничего, связанного с маглами, будто они могут его обидеть только тем, что он узнает об электричестве, о котором сам Гарри узнавал — ради Драко! — сквозь пот и слезы. Ну, практически.       Их переписка, однако ж, с течением времени становилась все менее и менее информативной: в какой-то момент обсуждать одни заклинания да будни магловской школы стало совсем неинтересно (хотя Гарри был свято уверен, что он никогда не устанет от магии), и теперь Драко и Гарри стали делиться чем-то таким личным, что, как казалось Гарри, сделало их еще ближе друг к другу. Теперь письма изобиловали мыслями и эмоциями. Гарри был еще счастливее, когда он смог делиться тем, что его разочаровало и что обрадовало, а не только практически выхваченными из лап злой преподавательницы знаниями.       Тридцать первого октября Гарри получил письмо от Драко, в которое он вложил не только лист пергамента, как обычно; в конверте лежали рисунки. Гарри забыл, как дышать.       Он, щурясь от неяркого света лампочки над головой в его каморке, внимательно разглядывал неровные линии и грязные штрихи и сразу заприметил красивую завитушку, служившую подписью Драко: он написал свое имя и большую «эм».       На рисунках был изображен огромный замок с садом по левую сторону (кажется, сам Драко называл это оранжереей, но Гарри понятия не имел, в чем разница) и тремя маленькими фигурками рядом: Драко явно старался показать, насколько дом огромный, поэтому большие, судя по рассказам Драко, деревья были маленькие, а вот человечки были в полтора этажа ростом. Вот, дом Драко, дом его семьи. Драко рассказывал, что у него только отец и мать, поэтому Гарри было совсем непонятно, зачем им троим такой большой дом: он сам, например, спокойно помещался в чулане под лестницей.       «Хотя, — подумалось Гарри, поправившему очки, — у Дадли ведь большая комната — нет, у него вообще их две. Может, у одного Драко по пять личных комнат?».       Гарри вдруг стало очень интересно, сколько комнат вообще у Драко дома, и он принялся считать нарисованные окна. Сбился он где-то на тридцатом окошке на первом этаже и бросил это дело: ему гораздо большее нравилось рассматривать рисунок Драко, хоть его назвать детальным никак нельзя было. Совсем недавно Гарри видел картину — репродукцию, так назвали ее в описании — и рисунок Драко на нее похож не был, но, честно говоря, Гарри было плевать на то, как Драко рисует, главное — он рисует для Гарри.       В письме Драко рассказал, что у него начались короткие каникулы, и принялся рассказывать про их семейные традиции на Хэллоуин: например, его мама с радостью наряжалась с ним в вампиров и даже подводила ему глаза — Гарри не знал, что это значит, но, наверное, что-то хорошее. У Гарри не было традиций, кроме как сбегать пораньше из-за стола, потому что каждый год на Хэллоуин к Дурслям приходили гости.       Гарри все это, конечно, рассказал. Он рассказывал о Дурслях все, что Драко хотел знать, и потому честно поделился и этой историей. А еще похвалил рисунок Драко и поставил несколько улыбающихся смайликов — его этому научил мальчик, Мэтью, из его класса — он, кажется, был единственным, кто вообще разговаривал с Гарри. Еще рассказал о том, что никогда не ходил за конфетами (в отличие от Дадли с его друзьями, которые пошли с ним в одну школу), но очень бы хотел, и спросил у Драко, есть ли какие-то хэллоуинские волшебные конфеты — он уже знал о шоколадных лягушках и получил обещание с Драко прислать ему их на Рождество: накануне его семья отправится в Косой переулок — это волшебный район, местоположение которого Драко не знал, но Гарри все равно бы не смог туда попасть, тетя с дядей ни за что его не пустят дальше двора; именно там Драко и купит Гарри подарок. А вот что дарить в ответ, Гарри не знал. Он не мог ничего купить: у него не было денег вообще, а если он попросит у Дурслей хоть что-нибудь, тотчас его упрячут в чулан, и не видать ему белый свет полгода.       Пока Гарри раздумывал над подарком, к его двери подошла тетя Петунья и стала тарабанить по ней.       — Мальчишка! Вылезай! Приготовь салат.       Письмо пришлось отложить на полку и, тяжело вздохнув, вылезти из его мирка в суровую реальность к не менее суровым усам дяди Вернона и суровому взгляду, который кидает на него тетя Петунья каждый раз, когда видит его.       Салат Гарри научился делать самый простой и чуть не лишился пальца: Дадли его так сильно испугал, что он подскочил на месте и едва успел убрать руку. Тетя Петунья, конечно, ругала Гарри, пока тот молча глотал слезы и очень желал, чтобы у Дадли вырос поросячий нос. К сожалению Гарри, он даже заклинания никакого для таких преобразований не знал, поэтому молча дорезал помидор. Потом дядя Вернон ругал его за то, что он нарезал слишком большие кусочки.       Гарри думал, что он мог бы, наверное, подарить Драко исконно магловское. Например, шариковые ручки — Драко, по его словам, писал пером и чернилами. Или, может, обычные тетради, какие он использовал для математики — Драко писал на пергаментах. Гарри просто хотел дать Драко то, что есть у него самого, и не только потому что не в состоянии купить что-то особенное: ему хотелось, чтобы Драко знал, как ему, Гарри, живется, на собственном опыте, чтобы он мог потрогать то, чего каждый день касается Гарри.       Пока Гарри подворачивал рукава, для себя решил подарить свои неиспользованные ручки, карандаши, и чистые тетради, и лишний альбом: Дадли не понравился рисунок на нем, поэтому Дурсли отдали его Гарри.       — Будут гости. Я не успеваю. Порежь овощи для салата.       Получив крайне понятные команды, Гарри принялся доставать из холодильника продукты, мыть их; полез за ножом и доской, а пока размышлял:       «Как я могу отправить Драко подарок? Неужели с совой? А вдруг с ней что-то случится? Драко меня не простит».       Гарри решил спросить об этом у Драко в следующем письме, но так, чтобы Драко не понял.       «"А совы доставляют посылки?"… нет, он поймет, — Гарри чуть не порезался и нахмурился, — "совы могут переносить предметы?". Да, что-то вроде этого!» — Гарри кивнул сам себе и принялся дорезать огурец.

***

      Однако ответа на свое длинное письмо Гарри не дождался ни через два дня, ни через неделю; в декабре он не увидел ни одной совы с письмом в клюве возле их дома. Плечи Гарри никли с каждым утром, когда, едва он переступал порог кухни, завтракавший на кухне дядя Вернон отправлял его брать почту. И первые дни Гарри, как обычно, стремглав бежал к лежащим конвертам, но через полтора месяца он, ежась от холода, едва плелся к двери, все равно выискивая взглядом пергаментный конверт с красивой печатью и, к его разочарованию, не находя.       — Что ты опять еле тащишься? — крикнул на хмурящегося Гарри дядя Вернон, замахиваясь ложкой. Гарри едва заметно отпрянул, испуганно смотря на дядю Вернона, который даже не обернулся.       Он положил на стол перед дядей Верноном письма и сел за свой шатающийся стул — неделю назад Дадли встал на него, чтобы достать конфеты, которые тетя Петунья спрятала на верхних полках, и едва не поломал. Гарри уставился в полупустую тарелку невкусного творога без даже ложечки сахара и грустно вздохнул. Дадли в это время уже доедал свою порцию с огромным количеством меда, бананов и орехов: «Тебе, Дадличек, будет полезно», — сказала тетя Петунья несколько дней назад, принеся домой килограмм обезжиренного творога.       «Ну и гадость», — решил Гарри и отложил ложку, пробормотав, что он не голоден. Он уставился в заледеневшее за ночь окно и на падающие снежинки снаружи, упершись локтем о стол и положив голову на ладонь.       Полтора месяца как нет ни одного письма от Драко — неужели он забыл Гарри? Или Гарри ему надоел, и теперь их общение навсегда-навсегда прекратится?       Гарри решил для себя, что теперь Драко не хочет с ним общаться, и с того момента все окружающее его приобрело тусклый серый цвет, и ни снег, ни приближение Рождества не скрашивало его жизнь. Он перестал разговаривать с Мэтью, который, несмотря на угрозы Дадли, иногда все-таки что-то спрашивал у Гарри и отвечал на его невпопад заданные вопросы. Об общении с другими ребятами и девочками и речи не шло — все боялись его как огня, словно физически ощущали на себе, насколько Гарри без его писем его друга (уже друга ли?) грустно и тяжело.       Дурсли и учителя не замечали ничего странного, будто никому из них вообще дела до Гарри не было — а так все и происходило на самом деле, понял Гарри, и перестал и сам на них внимания обращать: они все равно не смогут понять, что случилось.

***

      Неумолимо приближалось Рождество, а с ним и не забытое Гарри обещание Драко прислать ему волшебных шоколадных лягушек, которое, вероятно, так и не будет исполнено.       Однако Гарри, тонущий в своем несчастье, так и не смог придумать подарок для Драко: ему все казалось неинтересным, скучным, ненужным для Драко. Впрочем, как и он сам. Двадцать четвертого декабря Гарри лежал в своем чулане, закинув ноги на стенку, и тихо плакал, слушая рождественскую музыку, которая доносилась до него из гостиной, где практически на всю громкость работал телевизор.       Он остался голодным в канун Рождества, потому что постоянно смотрел в окно, надеясь, что прилетит сова от Драко, и не заметил, как сильно порезался ножом, когда резал салат для тети Петуньи. Он вскрикнул от удивления и испуга, когда острая и тягучая боль начала разливаться по его руке, и не смог сдержать слез. Дяде Вернону это не понравилось, поэтому сейчас Гарри сидел в своей каморке, чувствуя, как болит щека от тяжелой руки дяди Вернона и немаленький порез, пересекающий его внешнюю сторону ладони от указательного до большого пальцев.       Но эта боль, действительно, была ничто по сравнению с тем разочарованием, что он сейчас испытывал в своем крохотном сердечке: как бы сильно ему ни хотелось не верить в то, что Драко, его по счастливой случайности найденный друг, все-таки решил, что Гарри не стоит того, чтобы продолжать их общение, все говорило об этом, и виноват в этом был лишь один Гарри — так он решил, и не было никого, кто бы смог переубедить его в этом.       Гарри так и уснул: в слезах, под завывания дяди Вернона, который пытался петь очередную рождественскую песню, смех Дадли и тети Петуньи, с тяжелым ощущением самого настоящего — он был в этом уверен — одиночества.

***

      В канун Нового года Гарри остался один с тетей Петуньей на кухне, помогая ей с готовкой и уборкой, пока дядя Вернон и Дадли играли в новую приставку, подаренную Дадли на Рождество: слышались возмущенные крики Дадли, грубый смех дяди Вернона и последующие визгливые крики. Гарри с раскрасневшимися глазами стоял возле плиты, на которой тетя Петунья, пожалев своего дорогого сыночка, жарила что-то явно не «здоровое и полезное», но Гарри было, честно говоря, все равно. Его поникшие плечи, растрепанное гнездо на голове, покусанные губы и красный нос свидетельствовали о том, что его прервали, когда он снова плакал из-за Драко — тот так и не удосужился написать хоть строчку, сказав этим, что Гарри ему ни капельки не надоел.       Грусть медленно перетекала в злость: хотелось прямо сейчас выйти на улицу, пойти, куда глаза глядят и обойти хоть весь земной шар, но найти Драко и сказать ему, что он очень плохо поступил; потом, может быть, извиниться и спросить, все ли с ним в порядке, но эта часть плана еще не обдумывалась как следует.       Тетя Петунья, насупившись, смотрела, как Гарри мешает деревянной ложкой какое-то месиво на сковороде, — которое, Гарри был уверен, он не получит, — а потом взяла две тарелки с салатами и понесла на стол, за которым уже раздавались сюсюканья дяди Вернона с затихающим Дадли.       Гарри, воспользовавшись моментом, отлучился в туалет, чтобы умыться. Там он холодной водой плеснул в лицо и пригладил волосы; он принялся рассматривать в зеркале зеленые глаза, сейчас абсолютно красные из-за слез. Он внимательно разглядывал шрам, когда до него долетел странный звук удара чего-то острого по стеклу. Он даже подпрыгнул от неожиданности и сразу начал озираться по сторонам, чувствуя, как сердце ускоряется, а на губах появляется подобие улыбки.       Он был почти уверен, что это сова постучала клювом по маленькому окошку у самого потолка ванной.       Гарри, вскочив на унитаз, приблизился к закрытому окну, силясь разглядеть что-нибудь в темноте. И правда: снаружи, отражая от себя свет от лампочек в туалете, на подобии подоконника снаружи сидела белая сова Драко, которой, казалось, быстро летящие хлопья снега не помеха.       Гарри не знал, что когда-нибудь сможет так быстро справиться с чувствами, которые гложили его на протяжении стольких дней и даже недель, но прямо сейчас перед ним за окном сидела красивая-красивая сова с письмом, привязанным к лапке, с печатью, которую всегда ему оставляет Драко. Гарри больше не мог злиться на Драко за то, что тот надолго оставил его одного, потому что перед ним доказательство того, что он не забыт.       Гарри широко улыбнулся, разглядывая сову за окном, и постарался каким-нибудь образом залезть выше, чтобы открыть ей, но оконный засов примерз — сова, казалось, тревожно поглядывала на неуспешные попытки Гарри открыть ей и ежилась, словно от холода: Гарри, нахмурившийся от усилия, подумал, что она преодолела такую дорогу в пургу, а он не может даже окно открыть, чтобы впустить.       Он аккуратно встал на носочки бочка унитаза, держась за мокрые плитки, и смог лишь приоткрыть окно — сова в щель залететь не смогла и поэтому строго-вопросительно смотрела на Гарри, который вдруг испуганно замер и начал судорожно оглядываться: он услышал шаги тети Петуньи возле туалета и ее голос, отчитывающий за что-то дядю Вернона.       — Давай через пятнадцать минут я открою тебе дверь входную? Только тихо! — испуганным и напряженным шепотом сказал Гарри, обращаясь к сложившей крылья сове. — Залетишь в мой чулан, я достану тебе какой-нибудь еды. Утром полетишь обратно, хорошо?       Гарри, честно говоря, не был уверен, что сова полностью поймет и, более того, осмыслит его план — в школе они уже обсуждали, что человек — самое умное животное на планете, — но она утвердительно ухнула и, расправив белоснежные широкие крылья, отлетела вправо.       Гарри, кое-как закрыв окно, спрыгнул с шумом на пол, и полетел на кухню. Тетя Петунья шикнула на него, даже не взглянув, и Гарри облегченно выдохнул, подходя к сковородке, которую он оставил пару минут назад: там уже что-то начало подгорать, и он быстро, пока тетя Петунья не успела почувствовать, начал мешать.       План, на удивление, пошел как по маслу.       Тетя Петунья положила половину оставшегося рождественского печенья на столешницу возле Гарри, как подарок, судя по всему; выключив плиту, отпустила Гарри и ушла к столу с еще одной огромной тарелкой, напевая какую-то незамысловатую песенку.       Гарри же только этого и ждал: он, пока все были заняты новым блюдом, засунул половинку печенья в карман, взял свою многострадальную тарелочку и подошел к столу, где Дурсли уже начали трапезу.       Он расправился со своим ужином в три счета (наверное потому, что ему позволили съесть едва ли четверть от порции Дадли) и, убрав тарелку в раковину, помчался в свою каморку.       Едва слышно закрыв за собой дверь — Гарри был уверен, что никто не услышал и даже не обратил внимания: все были очень заняты новогодней телепередачей, — он подошел к входной двери и принялся медленно открывать ее, чтобы не скрипеть. Как только он ее распахнул, Гарри выскочил на ледяную улицу с сильным ветром, раскидывающим снег, и принялся оглядываться: совы нигде не было.       Вдруг она ухнула у самого уха Гарри; он обрадованно раскрыл дверь пошире, чтобы сова смогла залететь, и сразу же закрыл за собой. В этот же самый момент он услышал грузные шаги дяди Вернона, поднявшегося из-за стола и направляющегося, кажется, в прихожую — тут Гарри очень испугался и быстро распахнул дверцу своего чулана, едва не споткнувшись по дороге к нему. Сова только-только успела залететь, Гарри едва закрыл дверь, как вдруг в прихожей показалось красное лицо дяди Вернона. Он тяжело дышал и был готов накричать на Гарри, но тот просто стоял перед ним, путаясь в рукавах, ничего странного не делал и никаких звуков не издавал, лишь испуганно смотрел на дядю Вернона. Он хмыкнул и, кое-как развернувшись, пошагал обратно к праздничному столу.       Гарри тяжело выдохнул и залез в чулан, где его, сидя на верхней полке и мигая карамельными глазищами, ждала сова Драко с его письмом, привязанном к лапке.