Сердце солдата

Канун Йуле. Эти времена на Севере были самыми суровыми для тех, кто к ним ещё не привык, кто не был способен к тому, чтобы в это время прокормить свою семью, быть в тепле и в добром здравии, пока не наступит конец Имбаэлка, а его в скором времени не сменит Бирке. Но, как бы то ни было, сейчас, заснеженные огромными сугробами снега тропы, улицы и дороги были непроходимыми для юного мальца, который упорно, несмотря на явную усталость, что была написана на его лице, шёл в сторону борделя, места, где сбываются самые похотливые мечты человека. И этот юный, незрелый, но явно повидавший все прелести женской красоты, мальчик, которому совсем недавно стукнуло десять лет… Шёл к своей матери. Он искал её, звал, но ответа не было. Слёзы, которые по сравнению с детскими глазами, были крупными и прозрачными, покатились по щекам мальчика. Его мама, горячо любимая, и единственная, кто остался у Вернона, лежала в глубокой, вырытой и давно уже заснеженной яме. Её лицо покрывали огромные волдыри, гной, что покрывал всё её тело, поверг мальчика в необузданный ужас, а ноги совсем не держали. Опора, державшая его, обвалилась. Вернон упал на колени, перед глазами всё плыло от слёз, щёки горели от мороза, а на оголённых запястьях поблескивали окровавленные раны, которые вряд-ли когда-нибудь заживут… Вернону хватило дня, чтобы потерять всё. Бордель, что служил ему пристанищем и домом, любимого и единственного родителя. Себя. И теперь, потерянный и беззащитный, ему оставалось только постепенно коченеть и лелеять надежду о скорой кончине, сидя недалеко от входа в заведение мира грёз, блядства и разврата. Ему казалось, что он слышал звонкий стук копыт, скрип свежего снега под ногами несущихся лошадей… Может, это всадники Дикого Гона, о которых так беспрестанно говорят люди? Может, они наконец пришли за ним, они заберут его в царство вечного хлада и пурги навсегда, откуда он уже не вернётся… К сожалению или счастью, это не были призраки зимы. Это были люди. Стражники спереди, стражники сзади, по бокам, слева и справа — они стискивали собой всадника на буром коне, так же, как королевские виски сжимала корона. А от короны шли следствующие ей проблемы. Король крепче сжал в ездовых перчатках кожаные поводья. Позади тарахтели колеса телеги с провизией, в такт мерному биению копыт о землю. Честно говоря, думать ему не хотелось. Хотелось поскорее добраться до постоялого двора, затем до этого треклятого Элландера, наконец закончить весь этот долгоиграющий объезд территорий и вернуться в Столицу. Только вот в Столице Фольтеста ждали распри и смута, что уже год эхом дворянских голосов летают меж стен новой вызимской резиденции, в короткий срок отстроенной вместо старой. Проблемы не оставляли его. Шли по пятам, наступали на пятки, то и дело заставляя оглядываться в прошлое в поисках ответа на вопрос: «Когда же юный владыка свернул не туда?». Но ответа не было, лишь образ сестры снова и снова всплывал в разуме. Сестры, которая умерла 8 лет назад… А год назад случилось нечто ещё хуже… Из тяжёлых дум Короля резко вырвала остановившаяся шеренга свиты, звуки где-то впереди. Кто-то из солдат, что ехал в начале всей колонны, о чем-то невнятно ругался, вторя ржанию и брыканию его кобылы, который тот остановил резким движением поводий. Может, дороги дальше нет? Али случилось чего? Государь лихо спрыгнул на землю, быстрым шагом вышел вперёд, намереваясь разобраться, что случилось. Вот только все его догадки не могли предвидеть настоящей правды: лошадь стражника чуть не наехала на маленького, бедно одетого, явно не по погоде, мальчика, который, кажется, даже не думал сдвигаться с места, молча стоя посреди дороги. Мальчик, кажется, и совсем не обратил внимания на коней, что в унисон ржали и брыкались, явно осознавая то, что ребенка они сбивать даже из-за стеганий под бок не будут. Горло сдавил жгучий холод, и до этого бледные губы мальчика совсем посинели на морозе, глаза стояли на мокром месте, а некоторые, недавно пролитые слёзы, застыли на щеках юноши. Он шмыгал носом, то ли от обуявшей его простуды и болезни, то ли от воспоминаний и жгучей боли в груди, что с угрозой намеревалась сломать детское сердце. Вернон опустил голову, когда наконец заметил людей на лошадях и, молча развернувшись на пятках, стал покидать дорогу, которую перекрыл группе на лошадях, среди которых он не узнал даже короля… Не хотелось думать ни о чём. состояние ухудшалось, как и связь с реальностью. Хотелось уснуть вечным сном и никогда больше не проснуться. Взгляд заметался в разные стороны. На след в снегу, где только что сидел юнец практически на пороге какого-то здания, на вывеску того самого здания, где красным пятном среди белой зимы алело нарисованное краской сердце… В голову ударило, словно Король выпил тройную стопку махакамского спирта за раз. Адда, его милая сестра, его единственная, тёплая и настоящая любовь, мертвецки бледная лежит на постели, вся в крови. Сестра Короля погибла при родах. Дочь, семь лет лежащая в саркофаге без стука сердца, что сейчас знала лишь боль, ярость, холод и вечное страдание. Дочь Короля проклята в чреве её матери. Он не спас Адду тогда, восемь лет назад. А теперь не может спасти свою дочь, подарить ей спокойную, счастливую, человеческую жизнь. А ведь он пытался. Пытается уже целый год… И он не мог смотреть него, на мальчика, что был практически такого же возраста, и ничего не делать. Он не мог не спасти его. Даже если это было глупо и необдуманно. Юнец не успел отойти далеко. Ноги слабо несли его, заплетались в снегу, он отошёл лишь на несколько шагов… Как вдруг его остановили. Чья-то тяжёлая рука в перчатке легла на плечо, заставила его повернуться… И перед глазами возник высокий, грозный образ мужчины с короной на голове, золото которой не менее грозно отсвечивало свет луны и звёзд, что уже взошли над  горизонтом. — Пойдем. Ты поедешь с нами. Мальчик не на шутку испугался. казалось бы, вот оно, счастье, быть кому-то нужным в такую трудную минуту, когда и надежды то больше и не было, но мысли, смешанную в кучу от разных воспоминаний, не давали ему и сдвинуться с места, сделать ровный, глубокий вдох, не содрогаясь от тяжёлой, но теплой руки в перчатке, перстни на которой он чувствовал сквозь обмерзшую и тонкую ткань рубахи. Но это не получалось. Непонимание вместе с липким ужасом осели на стенках черепной коробки, а в горле застрял ком, но… Роше не стал в страхе убегать, нет, он имел гордость, хоть и был всего лишь 10-летним ребёнком, чья жизнь пошла под откос в таком юном возрасте. Хотелось понимания, но получить его от прохожих и злых, как он думал, людей, это вряд-ли бы получилось… — Вернон, ты меня слушаешь? — спросила женщина, устало вздыхая, пока её уже давно испорченное годами и видом деятельности тело лениво разложилось в помятой постели. Вернон не слушал. Он в который раз глядел на улицу, где огромные капли дождя вперемешку с их замершими собратьями падали и стучали по крышам. для юнца это было музыкой, ничто по сравнению с тем, какую он обычно слышал, когда в одиночку бегал по главной площади. тогда хотелось танцевать весело, задорно, а сейчас только грустно вальсировать, изредка постукивая босыми пятками по деревянному полу. — Наш король, с милостью взошедший на трон, — мерзавец, оборванец, с показушностью и нахальностью относящийся к беднякам. — женщина огрызнулась, явно взвинченная и чересчур озлобленная, — Монстр. где мир и процветание, что он нам обещал?! Роше опустил голову, безмолвно повернувшись к монарху. Ресницы, на которых красовались маленькие кусочки льда, были опущены. Удивительно, что после долгого нахождение на улице, мальчик ещё не замерз, но он покорно ступил вслед за незнакомцем. Ведь, как то известно, короля в проходимце он даже не узнал. …Один из солдат, на поясе которого гремело тяжёлое оружие, посадил его на телегу, стоящую почти в самом конце шеренги. Накинул на детские плечи теплое ватное одеяло и оставил мальчика сидеть меж бочек, ящиков и соломы под чьи-то крики: «Но, пошла!» Неужто он мало настрадался? Неужто мало потерял в этот проклятый день, что теперь его забирают неизвестные ему люди, забирают навсегда, чтобы увезти в зимнюю ночь?.. * * * Странные взгляды то и дело касались его спины, он чувствовал это. Чувствовал и что его стражники не понимали, почему их Государь сделал этот поступок. Глупый, непонятный, не королевский поступок. Чувствовал даже то, что наверняка совершает какую-то опрометчивую и непростительную ошибку. Но иного выхода всё равно не видел. И оттого лишь хмурился под летящим в лицо и режущим щеки ветром, несясь прямиком в темноту… Впрочем, не так сильно холод Фольтеста и его дюжина всадников отличается от холода Короля Дикого Гона, о котором судачат люди, верно?.. * * * Фольтест тихо, почти на цыпочках зашёл в небольшую комнату постоялого двора. Нет, никто не спал, одинокая свеча внутри ещё горела на небольшом столике у кровати. Он прошёл дальше, аккуратно сел на деревянный стул… Какой-то удивительно обычный. Обычный дорожный плащ с небольшим обрамлением и из меха, обычное выражение лица. Выдавали его настоящие богатство и знатность лишь дорогие ткани, перстни… И корона. Корона, лежащая на его тёмных мокрых от снега волосах. — Как твоё имя? Роше молчал. Не потому, что ему было так нужно, чтобы показать свою борзость и бесстрашие, а потому что и сказать то было нечего. Его пугала лишь одна корона, что обтягивала лоб молодого и красивого мужчины, даже не сам человек, а предмет коронования. Мальчик поднял большие, цвета коньяка, глаза, переливающиеся от бурлящих внутри ребенка эмоций. Хотелось разрыдаться прямо здесь и сейчас. Весь этот день был невыносимо ужасным, невыносимо больным для ребёнка, который жил в страхе и бедности, не знал своего отца с самого рождения. И единственное, что он мог из себя выдавить, так это имя, которое хоть и тихо, но четко сорвалось с бледных и тонких губ, пока мальчик, всё так же укутанный в ватное одеяло, словно то было его одеждой, грелся, пока от тепла его щёки вновь не стали ярко розовыми. — Вернон… — сиплым голосом произнес мальчик, он был тихим, ослабшим, а после попытки произнести хоть слово, Роше стал кашлять. Болезнь появилась внезапно, хотя согретый среди бочек и ящиков, закутанный в одеяло, мальчик вполне мог согреться, но то, как он бился в лихорадке, как температура его тела постепенно увеличивалась, не могло не вызвать жалость. Он слишком долго сидел на морозе, шершавые руки, фатальный удар по хрупкому сердцу ребёнка. И лишь только пристальный взгляд короля, что был устремлён на Роше. Лишь только его теплые, обрамлённые в теплые перчатки, руки, могли облегчить тому боль. Рука, на которой уже не было ездовой перчатки, коснулась тыльной стороной лба мальчика, измеряя температуру. Сказать, что он пылал жаром — не сказать ничего… Юнец явно просидел на морозе слишком долго. А Король словно то было его долгом, помогал ему. И чётко решил, что раз уж он начал, что будет делать это до последнего. Одного Фольтест не понимал. Не понимал и даже отчасти злился, то ли на всю эту непонятную и странную ситуацию, то ли на то, что никак не мог найти ответа, то ли на то, что всё же нашёл, да только всё никак не признавал. Зачем? Мало ли у него своих проблем? Мало ли бед, мало ли страдает его родная дочь, чтобы взваливать на свои плечи ответственность за ещё одного ребёнка, который даже не является ему сыном?.. Но Фольтест не мог об этом думать. В конце концов, у него всё ещё было сердце. — Я позову лекаря… Завтра утром нам снова в путь. Но скоро будем в столице… — А как зовут Вас? — резко задал вопрос мальчик, поднимая большие и наполненные детской тоской и болью, глаза, словно таким образом он пытался добиться. тепла. Роше рос без отца, но даже в таком возрасте он мог понадеяться на то, что ему дадут эту самую отцовскую заботу, которую не дал ему бесследно пропавший родитель. хотелось услышать обычное «сын», сказанное с любовной теплотой, снисхождением и заботой, где в глубине скрыто небольшое, но уважение к будущему офицеру и возмужавшему мужчине… Если Фольтест не бросит это дело. А мальчик уже явно возложил на него большие надежды, хоть и боялся не меньше. Ноги свело судорогой, хотелось забиться в угол и ждать от этого хорошего результата, но Вернон держался бойко, даже слишком. Несмотря на изувеченное тело, которые ребёнок пытался скрыть, натягивая на запястья одеяло, он смотрел прямо в глаза королю, не сводя их, и где-то в глубине этого ока цвета коньяка скрывался огонёк восхваления, уважения и чрезмерной благодарности. Сам Роше, на первый взгляд, казался щуплый, неспособным к каким-либо физическим нагрузкам, слишком уж худым и бледным, от него не веяло радостью и энергичностью, как бывало у многих мальчишек в таком возрасте. Это его и отличало, отличало то, что жизнь бастарда в сто карат хуже, чем у обычного ребёнка. Со всех сторон ему вслед кричали, что он ублюдок, сын шлюхи, кидали камни, кричали гадости, в конечном итоге к концу дня, когда Роше всё это вспоминал, всё угнетение со стороны соседских детей, он делал себе больно, и делал это осознанно… Раны на запястьях будут напоминать Роше его жизнь бастарда и огромной гнойной дыркой застрянут в сердце. Этого уже не миновать, как бы и не пытался лекарь помочь ребёнку… Фольтест бы улыбнулся, не будь вся окружающая его ситуация такой сложной. Этот вопрос, простой, по наивному детский, не задали бы ему графы, дворяне и бароны. Вопрос, в глубине которого скрывалась жажда ребёнка найти опору во взрослом человеке, будто в родителе. Король ещё не познал радости отцовства и не знал, познает ли когда-нибудь. И в его лице все-таки проблеснуло что-то теплое среди такой беспощадно холодной зимы. И уже не было дела ни до графов, ни до дворян, ни до баронов. И что они скажут об очередном неблагородном поступке государя — дело завтрашних дней… — Фольтест…