Научи меня любить

Последующие несколько недель Гермиона возвращалась в башню старост исключительно в одно и то же время. По утрам перед выходом она по десять раз проверяла сумку, лишь бы ничего не забыть. Лишь бы снова не пришлось вернуться и не застать Малфоя за интимными занятиями. Конечно Гермиона надеялась, что он только на словах такой уж смелый, а на деле все-таки сделал выводы и не станет повторять, но поручиться не могла. Поначалу, после того случая, Малфой при встрече часто доставал ее пошлыми, заставляющими краснеть, шутками, но потом успокоился. Он словно вообще перестал ее замечать, что Гермиону только радовало. Но потом она вдруг обратила внимание, что Малфой стал слишком уж мрачным и молчаливым. И не только с ней, а вообще. Что было тому причиной Гермиона не знала, да и не хотела знать. Какая разница, что там за «трагедия» приключилось в жизни зловредного «хорька». Может, с Пэнси рассорился? А если и так, то только к лучшему. Гермионе, ставшей однажды свидетельницей их «любви», только в радость было бы узнать, что больше такое не повторится. Если Гермиона не любила в школе что-то так же сильно, как Малфоя, то, наверное, это были полеты на метлах. Это был единственный урок, где она не была лучшей. И это был единственный урок, где она бывала худшей. Как, например, в один из октябрьских четвергов, когда она, не успев толком взлететь, потеряла управление и врезалась в землю. Ей повезло, что метла угодила прямиком в кучу листьев и обошлось без травм, но перед этим ночью шел дождь и листья были мокрые и грязные. В итоге прямо посреди урока ей пришлось направиться в свою башню, чтобы принять душ и переодеться. Как ни старалась она избежать внеплановых возвращений в башню, но, от всего застраховаться не могла. Направляясь к замку она даже всерьез задумалась, не последовать ли совету Малфоя и не предупредить его как-то о своем возвращении, но потом все же решила, что не станет так унижаться. Тем более, что у него сейчас тоже должны идти занятия. Так что вряд ли она столкнется с ним. Малфоя в гостиной и правда не было. Убедившись в этом, Гермиона воспрянула духом и поспешила в спальню. Вбежав в комнату, она быстро сбросила промокшую, грязную мантию, а следом за ней и прилипшую к телу рубашку и, оставшись лишь в брюках и бюстгальтере, толкнула дверь в ванную. И едва переступив порог, окаменела. Перед зеркалом, спиной к ней стоял обнаженный до пояса Малфой. В первый миг Гермиону посетила трусливая мысль сбежать — вдруг он не услышал, как она вошла. Но очень быстро она убедилась, что Малфой слышал. Он медленно обернулся и бросил на нее злой взгляд, от которого смущенной и растерянной Гермионе стало еще больше не по себе. А еще она не могла не заметить, что глаза у него были красными и странно поблескивали. Словно он… плакал? Нет, глупое предположение. Может, соринка в глаз попала? И он зашел сюда как раз, что убрать ее. Вполне возможно. Вполне логично. — Совсем охренела, Грейнджер? — сквозь зубы процедил он. — Я… — пролепетала Гермиона, совсем оторопев от направленного на нее совершенно незаслуженного потока агрессии. — Просто дверь… она была незаперта… — Незаперта, значит? — зло прищурился Малфой и, сделав шаг к ней, пробежал взглядом вниз и вверх по ее фигуре. — Что, на месте Паркинсон захотелось побывать? И только теперь Гермиона вспомнила, что наполовину раздета. Вскрикнув, она сдернула с вешалки висящее рядом в ней полотенце и прикрылась. — Что ты несешь? — огрызнулась она. — Я не знала, что ты тут. Думала тут никого нет. Ты же на занятиях, вроде как должен быть сейчас. — Как и ты, Грейнджер. Никак не ожидал, что ты объявишься посреди дня. Ты, казалось, старательно следила в последнее время за тем, чтобы не являться в башню, когда попало… Так какого же хрена?.. Что, уже не боишься, что я в очередной раз травмирую твою слабую психику? — Я упала с метлы во время урока, — взялась почему-то объяснять Гермиона, а Малфой, услышав ее слова презрительно фыркнул: — Могла бы придумать что-то получше. Если бы упала с метлы, то отправилась бы в больничное крыло, а не сюда… — А потом его глаза внезапно вспыхнули озарением, и он, ядовито ухмыльнувшись, продолжил: — Ах да… ты же не взлетаешь выше метра, я забыл. Трусишь. Нет в твоей крови таланта к полетам… Хотя, в твоей крови вообще ничего хорошего быть не может. Гермиона почувствовала, что к глазам подступили слезы. У нее болело бедро и локоть, она была и без того подавлена, а тут еще вынуждена выслушивать оскорбления. Это было слишком. КонечнО, сочувствия от Малфоя она не ждала, но и терпеть издевательства не собиралась. — Какой же ты все-таки… — прошептала она. — Ни капли человечности в тебе нет. Ты, наверное, и не знаешь, что это такое. Доброта. Сочувствие. Уважение… Незнакомые слова, не так ли? Малфой открыл рот, но Гермиона не дала ему заговорить. Она выставила перед собой ладонь и мотнула головой. — Не смей! Не смей больше ничего говорить. Ты хотел сделать мне больно? Задание выполнено. Прибереги свой яд на следующий раз. Я выхожу. Зайду потом. И закрывай дверь, когда занимаешь ванную. — Обязательно закрою, — тем же презрительным тоном заверил Малфой. Однако на лице его проступило что-то новое. Какая-то почти детская растерянность. Именно такое выражение у малышей, которым вдруг сказали, что то, что они делали и считали правильным и нужным, оказалось обычной пакостью. — И я уже закончил. Можешь не уходить. Он еще раз пробежался быстрым взглядом по Гермионе от головы до ног и обратно, а потом резко развернулся и пошел к своей двери. И Гермиона, глядя ему вслед на его обнаженную спину, абсолютно мимо своей воли подумала о том, что он красив. Но быть ему полным придурком это никак не мешало…