Научи меня любить

После того разговора в ванной Малфой снова продолжил игнорировать Гермиону. Он не поднимал головы, когда она входила в гостиную, смотрел сквозь нее в коридорах. Это было неприятно, но все же куда лучше, чем подвергаться оскорблениям. И все же что-то заставляло Гермиону ощущать неясное беспокойство. Что именно — она не могла понять. Скорее всего причина была не в том, что он игнорировал ее существование, а в том, как заметно он мрачнел с каждым днем. Его бледное лицо становилось все белее и белее и сам он все больше напоминал призрака. Но никто кроме Гермионы не замечал происходящего с Малфоем — либо же всем было все-равно — и она некоторое время тоже пыталась убедить себя, что ей кажется. Что ничего в самом деле серьезного не происходит. Но делать это бесконечно она не могла. Тем более, что иногда в памяти всплывала их встреча в ванной и его покрасневшие и — как теперь ей казалось — полные отчаяния глаза. Нет, что-то было точно не так. В тот вечер Гермиона как обычно возвращалась в башню старост, намереваясь быстренько проскользнуть через гостиную, и заняться уроками пока оставалось свободное время до ужина. Но что-то пошло не так. Малфой, когда она вошла, неподвижно сидел на диване и смотрел перед собой пустым взглядом. Он, казалось, даже не моргал. И появление Гермионы, конечно же, тоже не заставило его даже вздрогнуть. Она бросила на него быстрый взгляд и уже хотела ступить на лестницу, но что-то ее остановило. Она повернулась и посмотрела на Малфоя: весь его вид источал безнадегу. И ей вдруг стало очевидно, что случилось что-то очень нехорошее. Что-то произошло у Малфоя. Что-то ужасное. И, несмотря на их вражду, Гермиона почувствовала что-то похожее на сочувствие. Она сделала робкий шаг к нему. Он по-прежнему делал вид, что ее здесь нет. — Малфой… — нерешительно начала Гермиона. — У тебя все в порядке? Теперь он наконец поднял на нее глаза. В них было удивление и раздражение. — Грейнджер… А тебе-то какое дело в порядке у меня все или нет? Хочешь знать, есть ли повод позлорадствовать? — Что?.. Нет… Я просто… Но Малфой не дал договорить. — У меня все в порядке. Все отлично. Кроме разве что того, что у меня общая гостиная и ванная с грязнокровкой. И снова оскорбления. Гермионе, наверноЕ, стоило бы развернуться и уйти прямо сейчас, но вместо этого она сказала: — И именно поэтому ты настолько расстроен, да? Именно поэтому сидишь здесь день ото дня, втупившись в пол? — Да, — с вызовом и насмешкой в голосе согласился Малфой. Гермиона почувствовала, как в груди нарастает волна злости и одновременно желания доказать ему, насколько глупо звучит его обьяснение. — Что ж… очевидно, что весь ужас ситуации до тебя начал доходить только сейчас. Месяц назад ты выглядел куда более жизнерадостным. Так что, либо есть что-то еще, либо… либо до тебя медленно доходит. — Либо просто накопительный эффект пагубного влияния твоего присутствия, — парировал Малфой. И, как ни странно, сейчас, во время их перебранки, он выглядел куда менее мрачно. Словно их общение вовсе не угнетало, как он заверял, а наоборот. А потом Гермиона вдруг вспомнила, как здесь, на этом же месте несколько недель назад он ее поцеловал. Вдоль позвоночника пронеслась толпа мурашек, а ладони внезапно вспотели. Нет, тогда ее присутствие ему точно не казалось лишним… — Малфой, — спокойно произнесла она, игнорируя его выпад, — почему тебе так хочется меня убедить, что ты ненавидишь меня? Или ты себя убеждаешь?.. Молчание. И растерянность на лице. Не ожидал. И Гермиона, воспользовавшись его замешательством, сделала еще шаг к нему и продолжила, снизив голос: — Думаешь, я не помню, как ты поцеловал меня? Прямо здесь, на этом месте… Или не видела, как ты на меня смотрел? Щеки Малфоя порозовели. Но сдаваться он не планировал. — Поцелуй — это был компромат для Уизли. Забыла? — Конечно. И поедал глазами меня тогда, в ванной ты, конечно же тоже для компромата… Их взгляды скрестились. Столько намешано было в его взгляде: остатки злости, растерянность, озадаченность. Он явно не ожидал от нее такого поворота в разговоре. Она сама не ожидала, и не знала, для чего говорит все это. И как заставить себя замолчать тоже не знала. В груди все сильнее билось волнение, а потребность заставить его признать то, что ей самой сейчас казалось слишком очевидным, становилась непреодолимой. — Я не… Я не делал этого. Хватит придумывать, Грейнджер, — как-то слишком уж неуверенно отбивался Малфой, краснея все больше. И Гермионе показалось, что сейчас лучший момент повторить вопрос: — Так что у тебя произошло, Малфой? Я вижу, что это что-то серьезное. И если я могу чем-то помочь… — Ты?! Помочь?! — насмешка в его голосе на миг смешалась с болью, а потом он вновь овладел собой и уже привычно язвительным тоном продолжил: — ДА кому ты можешь помочь, Грейнджер? Ах да, ты же самая умная, да? И благородная? Ох уж эта ваша гриффиндорская самонадеянность… — Он поднялся с дивана и, казалось, уже хотел уйти, но остановился и снова обернулся к Гермионе. — А знаешь, ведь именно она — самонадеянность — и есть вашим слабым местом. И пока вы, уверенные в собственной неуязвимости, ищете, где блеснуть своими сомнительными добродетелями, чей-то нож может уже быть в дюйме от вашей спины. Так что прибереги свою помощь для себя и своих… для тех, кто с тобой по одну сторону. А меня оставь в покое. И Малфой скрылся в своей комнате, громко хлопнув напоследок дверью. А Гермиона осталась стоять, как вкопанная, на месте: она не могла отделаться от навязчивого ощущения, что это были не просто слова, а предупреждение. Предупреждение о грозящей ей и ее друзьям опасности.