Глава 9. Не сказочный принц
7 декабря 2015 г., 22:15
Вдохновленная артом В.С. (тот самый портрет Серенити): http://vk.com/pretty_soldier_sailor_moon?z=photo-1108386_388693736%2Falbum-1108386_168400321%2Frev
Наверное, все-таки дурак тот, кто придумал, что принцы должны быть именно прекрасными.
Эндимион наотрез отказался заказать свой портрет, как бы его не уговаривали. Как только он представлял свою вихрастую голову с оттопыренными ушами, старательно выведенную льстивым художником на огромном полотне в золотой раме, ему хотелось в панику удариться, не иначе. Ну или такого красавца писанного нарисуют, что мать родная сына своего не признает, а остальные только ужаснутся: какой, оказывается, неприглядный у них принц! Вот такое противоречие: и правды видеть не хочется, и неправды — тоже. Кунсайт ему битый час про традиции рассказывал, что, мол, монаршим особам обязательно нужно иметь свой портрет, чтобы потомки знали и помнили своего предка, а Неф и вовсе с удовольствием подменил бы Энда и попозировал художнику, дабы запечатлеть свою неземную красоту, и все сокрушался о том, что Энд теряет замечательный шанс. Ни одна форма уговоров на принца не действовала. Ему категорически не нравилась идея часами стоять изваянием и строить из себя величественного наследника трона, в то время как он мог бы потренироваться в верховой езде, пострелять из лука или почистить свой меч. Эндимион не любил праздность. И свои оттопыренные уши — тоже. Так что нечего было и думать о пустяковом времяпрепровождении. Ну, хотя бы Зойсайт в этом его поддерживал. — А ты посмотри на это с другой стороны, — сказал принцу Джед, когда они вдвоем поднимались на холм, находящийся в нескольких километрах от замка. Кругом было все заснежено: зима давно вступила в свои права и привела лес в сонное оцепенение. От ослепительного снега болели глаза; звонко хрустел наст под ногами. Небо сияло голубизной и было словно обернуто плотной синей тканью; иногда Энду казалось, что он слышит, как трещат в вышине натянутые нити. Он и Джед пробирались на самую вершину пустынного холма, чтобы вдали ото всех пострелять из лука. — Что ты хочешь этим сказать? — принц старался дышать ровнее, чтобы не показать, что несколько устал. — Почему ты вдруг решил, что кто-то станет обрисовывать твои недостатки? Или сделает тебя лучше, чем ты есть на самом деле? — в голубых глазах старшего товарища горел тот спокойный, мягкий свет, который был только у него. Глаза Куна всегда прохладны, Зойя — хитры, Нефрита — насмешливы и даже игривы, а вот Джед одним своим взглядом способен внушить умиротворение. И это придавало Энду уверенность в себе, надежду в то, что его правильно поймут. — Так делают все художники, — скривил губы принц, — либо стараются угодить всеми силами и приукрашивают человека до невозможности, либо… — Правдивы до безобразия? — Джед пытливо улыбнулся, отчего Энд вспыхнул до кончиков злополучных ушей. — Я, конечно, о талантливых художниках сейчас. — Наверное, да, — решил признаться Эндимион, хотя это стоило ему огромного труда. Смешно! Наследного принца Земли больше всего на свете интересуют его уши! Каламбур, да и только! — Мне бы не хотелось, чтобы все видели меня таким, каков я есть. Ну… То есть… — Кажется, кто-то сам себе противоречит, — Джед погрозил пальцем и на секунду приостановился, словно примеряя, сколько еще им идти. Похоже, не больше минуты. — А тебе не кажется, что быть самим собой — это и есть истинное счастье? Не представляться людям лучше, чем есть, или хуже, не вводить в заблуждение, не утаивать, а смотреть на мир смело, как бы говоря, что ты — такой и другим не будешь? Ты понимаешь, о чем я? — Наверное, да. — Другое дело, что сам себя ты не слишком устраиваешь. И тебе кажется, что, глядя на твой портрет, все будут разглядывать твои недостатки, которые, быть может, по большему счету, ты сам себе и выдумал! — Ничего не выдумал… — иногда Энду казалось, что Джед невозможно стар для него, почти как Кунсайт, таким он был рассудительным. Наконец, они достигли вершины. И замок, и лес — как на ладони! И такая звонкая тишина, что в голове гудит! — Вспомни портрет Серенити, который ты видел во дворце Луны, — Джед достал из своего колчана лук и стрелу. — Что ты видишь перед глазами? Энд мгновенно вспомнил огромный портрет, выставленный в розовой зале лунного дворца, в которой маленькая Серенити когда-то занималась танцами со своими фрейлинами. Он был таким огромным и заметным в пустом помещении, что казался еще больше на фоне простоты убранства комнаты и будто бы занимал всю стену от пола до потолка. На нем была запечатлена принцесса в легком светлом платье, будто замершая от неожиданности, словно художник невзначай увидел ее и тут же нарисовал картину. Вроде бы она только что танцевала в этой самой розовой зале, а потом вдруг очутилась на холсте — удивленная, воздушная, слегка растрепанная от быстрых движений. Пара прозрачных крыльев все еще дрожали за ее спиной, взгляд хранил отрешенность недавнего танца, но уже блестел пробуждением и любопытством к тому, кто смотрел на нее по другую сторону реальности. — Судя по тому, как ты залился краской, — решил подтрунить Джедайт, выпрямляясь и готовясь выстрелить в сторону болота, — ты вряд ли вспоминал что-то неприятное. — Ну это же Серенити, — философски пожал плечами Энд, — никто и не подумает искать в ней недостатки, она слишком добра и непосредственна для этого. Вечное дитя! — А ты — достойный принц своего королевства, — парировал Джед, — и люди, которые будут смотреть на тебя, прежде всего вспомнят о твоих поступках, а не внешности. Красивые поступки в сто раз прекраснее самого безупречного лица. Энд промолчал, но мысли его были все еще полны противоречий. Несмотря на то, что и Джед, и другие лорды были ему как братья и жили практически одной жизнью с ним, они не сталкивались со многими проблемами, которые были уготовлены принцу. Всегда существовал и будет существовать миф о том, что принц непременно должен быть прекрасным, храбрым и благородным, что ему все дается легко и преподносится на блюдечке с голубой каемочкой. И мало кто думает, что он такой же мальчишка, как и другие, но с которого спрашивают впятеро больше, чем с любого подростка. Он тоже волнуется из-за юношеских прыщей, ответственности, плохо написанном диктанте и собственном авторитете среди старших товарищей и сверстников; но все стараются не замечать этого. Потому что принц должен на отлично писать диктанты, а еще лучше — сочинять собственные сонеты, у него не должно быть разбитых коленей, измазанных щек и оттопыренных ушей, не должно быть страхов, плохих манер и ошибок. Уже с детства он должен быть мудрым, сознательным и еще бог знает каким! Потому что он принц. Пример для подражания. Будущее своей планеты. Защитник. Судья. Обвинитель. И хотя Энд очень ценил советы Джедайта, он знал, что должен сам придти к правильному решению, перенести его через себя, принять душой. Легко Джеду сравнивать его с Серенити. Она как бабочка среди муравьев, как луч надежды, как звон колокольчика в тишине. А он? Всего лишь мальчишка, еще не добившийся в этой жизни ничего, лишь получивший свой титул по наследству. Вот такой вот был сложный Эндимион. Чересчур задумчивый, чересчур критичный к себе и строгий. Но он был таким. И, быть может, он был куда более правильным принцем, чем любой сказочный персонаж с бесстрашным сердцем и прекрасным лицом. *** Огорченный художник уехал. Кун тоже был не в духе, Джед молчал, а Неф и Зой и вовсе не думали о нем, но Энд знал, что не раз услышит о своем упрямстве и своеволие. Все-таки Кунсайт хотел, чтобы Эндимион уступил традициям, а Джедайт пытался показать другу, что бояться своей внешности не нужно, но принц твердо настоял на своем, и даже королю пришлось отступить. Он понял все, что сказал ему Джед, однако принял собственное решение. Может, не самое лучшее, но единственно правильное: подождать несколько лет, когда закончит военное училище и испытает себя в первом бою. Тогда, быть может, он завоюет свое место среди великих королей и королев, правящих когда-то на Земле. Тогда его лицо в обрамлении богатой рамы будет хоть что-то значить для тех, кто будет смотреть на него. …И Энд втайне мечтал, что когда-то Серенити, та самая воздушная фея с огромного полотна, в восхищении замрет у его портрета и не увидит ничего, кроме твердого взгляда и волевой осанки. Никаких оттопыренных ушей.
