Блистательные братья D.

Их было трое. Трое маленьких Фицстюартов, но чаще их называли соната D-dur*, потому что все трое подписывали записки коротким Д., и только по почерку можно было догадаться, означали эти инициалы Джеймс, Диего или Джек. И, конечно, по кляксам. Джек всегда ухитрялся поставить их не меньше трёх, а если с кончика пера Джеймса капало хоть самое крохотное пятнышко, из уважения к будущему читателю он всегда переписывал начисто. Диего вовсе не старался научиться писать, он всегда со всей серьёзностью утверждал, что генералам совсем не обязательно уметь царапать пером, а «генелалом» он пообещал стать ещё тогда, когда едва научился лепетать. Чем, разумеется, приводил в недоумение родителей. Особенно мать. Наверное, наверное стоило воспитывать их иначе, но мисс Робертс ничего не смыслила в воспитании детей. Она вообще не представляла, насколько далеко заведут те несколько карточных партий до тех пор, пока флегматичный лорд Денхем не получил законные основания обращаться к ней «моя дорогая», а её приданое не подросло на несколько тысяч фунтов почти пропорционально тому сроку, на котором её настигло замужество. Об этом не принято было говорить, но имя её первенцу дал вовсе не двоюродный дядя супруга, а Сент-Джеймский дворец, в стенах которого тогда ещё наивная и восемнадцатилетняя мисс Робертс столкнулась с очаровательным ловеласом, чья искренняя весёлость и жизнелюбие так не вязались с такой скучной должностью, как король Англии. Джейн была слишком патриотична, чтоб грабить казну собственного королевства на личные прихоти, и желала только избежать огласки, а лорд Денхем так удачно подвернулся со своим недавно окончившимся трауром по первой жене... Следуя, впрочем, пословице, гласящей, что на двух якорях судно стоит надёжнее, леди Денхем* и после замужества не желала оставаться в стороне от службы английской короне – за Джеймсом последовал маленький брат. В Диего лорд Денхем был уверен до последнего, незадолго до рождения мальчика как раз вернувшись из Испании, и, будучи убеждённым в привязанности Его Величества к Барбаре Палмер*, потребовал непременно дать среднему, в качестве отличия, испанское имя, но судьба была несправедлива к Питеру Денхему – Диего оказался таким же рослым и жизнелюбивым мальчиком с копной непослушных чёрных кудрей, как и остальные – в отличие от белокурого отца-пуританина, обладавшего самой постной физиономией при дворе, по мнению всего Парламента. Особенно не походил на него Джейми. Джейми... любимое воспоминание об увлечении леди Джейн, тогда ещё просто Джейн Робертс. Любо-дорого было смотреть на то, как он в скроенном по его детской фигурке камзольчике, едва дотягиваясь до инструмента, в свои шесть увлечённо скользил пальцами по клавишам спинета, наигрывая какую-нибудь фантазию Гиббонса и благонравно опустив незабудковые глазки. Стоило только из соседней комнаты долететь визгу младших, чаще всего в сопровождении мелодичного звона, как Джейми выпрямлялся на табурете и с удвоенной энергией принимался бить по клавесину, встряхивая длинными, как у девчонки, кудрями. Наследный принц не мог бы похвастаться таким безупречным воспитанием. К несчастью, подобных заслуг за младшими братьями не водилось – если Джек (младший из троих, и, соответственно, наиболее далёкий от идеала наследника) не забирался в корзину для белья, чтоб, натянув ночную рубашку Денхема-старшего, до полусмерти не перепугать прачку и не опрокидывал на себя содержимое бульонницы, день считался прожитым напрасно, а Диего, унаследовавший вместе с именем все отвратительные южные привычки, был просто скверным мальчишкой, охваченным всепоглощающей страстью к разрушению и чисто мавританской воинственностью. И, безусловно, все трое назывались Фицстюартами*, недвусмысленно намекая на тайну своего происхождения. – Они так похожи на свою мать! – обыкновенно говаривали близкие и дальние знакомые, а кое-кто из женщин и останавливался на прогулке, чтоб приласкать Джейми – то-то красавчик, настоящий юный джентльмен! «Они похожи на своего отца» – всегда мысленно отвечал Питер Денхем, и болезненно морщился, в очередной раз услышав, что его наследник хорош, как маленький принц. Как будто при дворе мало этих «принцев»! Что ж, во всяком случае, леди Джейн была скромна, и хотя бы не таскала мальчишек во дворец, подсовывая их на глаза легкомысленному папаше, даже тень которого, по мнению достопочтенного лорда, могла обрюхатить даму или девицу. И слава богу, иначе весь английский двор единогласно бы решил, что в случае безвременной кончины Его Величества, да продлит Всевышний его дни, престол непременно должен унаследовать Джейми. Неприязнь лорда Денхема к безупречному старшенькому, вдобавок, как две капли воды походившему на своего настоящего отца, была так велика, что он несколько лет носился с идеей сделать ангелоподобного сыночка служителем церкви, передав имя и титул среднему, но леди Джейн падала в обморок от одной только мысли, что когда-нибудь называться лордом Денхемом и заседать в парламенте будет Диего, на спор разбивавший кулаком орех и интересующийся только выслеживанием мальчиков, ещё не успевших испытать на себе силу его кулаков. Справедливости ради сказать, потасовку первым затевал вовсе не он. Причиной большей части его невзгод был отцовский каприз – по наружности и поведению являя собой образец пуританского джентльмена, Питер Денхем с чисто мальчишеской страстью обожал Испанию и всё испанское, и довольно ему было пересечь французскую границу, чтоб в его сердце уже колыхалось алое зарево корриды, в нос ударял аромат цветущих лимонов, а в ушах ни на минуту не смолкало щёлканье болтливых кастаньет. Всё то, что строгое воспитание не позволяло ему на родине, он проворачивал в Севилье или в Толедо (кое-кто из местных могли бы поведать сотенку-другую историй про благообразного протестантского кабальеро с жиденькой клиновидной бородкой и приключения бочонка сюренского вина, в одночасье сделавшегося каравеллой, но об этом как-нибудь в другой раз), и его идея наградить бедного ребёнка именем, напоминающим благословенную прохладу садов апельсиновых в Сольере*, обрекла Диего на совершенно невыносимое существование. Если б хоть одна живая душа знала, как тягостны его мальчишеской душе эти белые, белокурые английские личики, от которых так и несёт благовоспитанностью, как горько смотреть на бледные щёки Джейми, готового самоотверженно увядать за клавесином на радость маменьке и четырём тётушкам, чтоб они с Джеком могли удирать из дома через окно и беззаботно плескаться в речке, подставляя солнцу загорелые спины! Соседи до сих пор отказывались верить, что настоящий джентльмен, такой, как Питер Денхем, может позволять сыновьям расхаживать босиком, прилаживать к совершенно новенькой треуголке парус, отправляя её в плаванье за золотом в Новый свет и с ужасающим криком брать на абордаж челнок сына окрестного лодочника. Джек так сильно желал стать моряком, что однажды даже пустил в прогулочную лодку к дочерям графа Рочестера мышку, объясняя потом после жесточайшей порки, что какой же корабль без корабельных крыс. В подобных случаях Диего отмалчивался – он с детства часто был угрюм и неразговорчив – и только изредка в сердцах бросал «Ну не всем же быть такими идеальными, как Джейми!», за что нередко получал не только от любящей матери, но и от этого последнего. Эта тайна была известна в целом свете одному Диего, но Джейми чаще перед тётушками благонравно складывал руки на коленях и никогда, никогда не просил добавки больше двух раз подряд, на деле же этот бледный ангелочек мог так треснуть по затылку, что даже лорд Денхем вскидывал брови от вида шишки. Джека он никогда подобным образом не воспитывал, извиняя всё его тупоумие железным аргументом «он же младший из нас всех!», но до конца Диего не верил даже брату и подозревал, что немилость к нему объясняется не возрастом, а исключительно его именем – от учителя латыни он слышал, что Иакова Старшего* почитают покровителем Испании и зовут там Сантьяго Матаморос. Выходило, что он украл у Джеймса даже имя – будь Диего старше, он мог бы понять, что отец пытался заменить им нелюбимого первенца, и потому готов был закрывать глаза на все его каверзы, не в силах слушать, как подруга жизни нахваливает этого голубоглазого паиньку. Но зачем именно Диего? Почему не Педро, не Хосе, не Родриго? Почему он всегда должен быть пусть не точь-в-точь Джемми, но почти Джемми, эрзац-Джемми? Почему всегда вторым? Хотя, ну какой спрос с Джека, он же у нас младшенький, enfant terrible. Но хоть бы когда-то наоборот... Побывать бы в этой Испании, в конце концов, может быть, хотя бы там за буйный нрав и смуглое лицо его перестанут дразнить мавром и распевать в его присутствии песенки, высмеивающие Филиппа II*, как будто Диего был его родным сыном. Или, во всяком случае, взять с собой Джека, ему наверняка будет интересно. К тому же, Джек страстно мечтал о море (что не мешало ему, впрочем, плавать чуть получше топора), а в Англии постичь морское дело можно было разве что нанявшись юнгой на какое-нибудь судёнышко, тогда как после академии в Кадисе выходят настоящими морскими офицерами... блестящая, алебарду ему под ребро, перспектива! Он бы и сам не отказался. В конце концов, отец же наведывается в Испанию чуть не каждый год, и всегда возвращается оттуда румяным и довольным. Правда, переговоры не привели ни к чему – рвавший на себе волосы, пытаясь запомнить, что три стула и два апельсина – это пять (пять чего – непонятно), Джек пришёл в ужас при одном только слове «академия», и, обозвав старшего, то есть по определению сильного и мудрого брата бестолочью, заявил, что в таком случае предпочтёт уйти в пираты, потому что во всех рассказах о пиратах арифметика присутствует разве что при дележе добычи. Диего обречённо хлопнул себя по лбу, представив корабль, управляемый Джеком, не способным не только проложить маршрут, но и отыскать Полярную звезду на небе, но уговаривать он не умел и, сказать по правде, сомневался, что его самого примут в Кадисе с распростёртыми объятиями, если Джек произнесёт перед доблестными сеньорами хоть букву. Вероятнее всего Его Величество в момент зачатия Джека покатывались со смеху, вспоминая разыгранный накануне фарс в присутствии Его Величества о похождениях мистера Панча*, менее всего помышляя о завещании бедного лорда Денхема – никакого иного объяснения потрясающей бестолковости и неиссякаемой энергии младшенького Фицстюарта найти было невозможно. Ещё менее Диего походя на примерного мальчика, Джек не просто подражал Джеймсу, о нет – он избирал лучшую участь, претендуя на весь блеск последнего, которого Джейми не мог потребовать в силу воспитания, и все выходки Диего, раз за разом спасаясь от порки громогласным «он первый начал!». Леди Джейн закатывала глаза, дрожащим голосом спрашивала «Диего, ты хочешь, чтобы у мамы остановилось сердце?», а, если этого недоставало, с раздирающим душу стоном падала в кресло, и лишь две фразы на свете могли вернуть её к жизни – «Хорошо, дорогая, тот бал действительно развеет вашу тоску» и «Мама, я сыграю ту длинную клавирную сюиту с кузиной Бэтси в четыре руки, только, пожалуйста, не умирайте!». – Джемми, не уезжай!!! Я умру, если ты уедешь! Ты не можешь нас бросить!.. Джеммиии!.. – это была первая и основная реакция на прекрасную новость о том, что такой умный мальчик, как Джеймс, обязан учиться в Итоне и нигде больше. Об этом же был уведомлён и лорд Денхем в форме жесточайшего ультиматума, но ревел на весь дом один Диего, бульдожьей хваткой вцепившись в плечо братца и заливая слезами его только что пошитую форму, точно Джеймса отправляли не в Итонский колледж, а куда-нибудь на войну. – Да ну тебя, отстань. Голосишь, как жареная курица, – Джеймс, наоборот, ничуть не тосковал о скором расставании с домом, наоборот, покрутился перед зеркалом в новеньком мундире, отдал сам себе честь, повязал свои бесподобные кудри синим бантом, похлопал Джека по плечу, пообещав в скором времени научить его говорить по-латыни «Разрази меня гром!» и прочие необходимые будущему флотоводцу вещи, и с улыбкой выслушал долгую проповедь отца, которую можно было свести к наставлению не уронить честь их семьи и своего королевского достоинства в целом и не забывать натирать башмаки канифолью перед уроками фехтования в частности. Диего почти никогда не позволял себе реветь, и, говоря откровенно, Джейми не так, чтобы знал, как его успокаивать. – На следующий год примут и тебя, а потом Джека. Спорим, другие мальчики будут нас уважать и бояться? Ну перестань же, тебе одиннадцать лет, а ведёшь себя хуже девчонки. – Да не возьмут меня в Итон, я весь год прорыбачил вместо латинской грамматики! – захлёбываясь от рыданий, будущий полководец тут завопил так, что пришлось зажать ему рот. – Тихо ты! Ну и невелика потеря, все итонцы только и умеют, что ломаться и важничать. Не реви, пусть тогда тебя в Вулидж берут, там все такие же как ты, генералы. – Такое собрание джентльменов – и без меня? – надувая щёки от натуги, Джек гордо вошёл в детскую на руках – этим искусством он овладел совсем недавно – однако какого-то особенного фурора его появление не произвело, и, в попытке обратить на себя внимание старших, он кувыркнулся через голову, окончив столь торжественный выход набитой об ножку стола шишкой, но опять-таки нимало этому не огорчился. – Джейми, вот как хорошо, что ты уже готов. Ты бы не мог пройтись таким красивым там, где я скажу? Понимаешь, я там поспорил на пять шиллингов с теми сопляками Кёрстейнами, что мой брат учится в Виндзоре и скоро станет канцлером и рыцарем ордена Подтяжки. – Подвязки. – Да я и не претендую, что ты тут самый умный – ты можешь сказать, поможешь ты мне отстоять честь рода Денхемов или нет? Целых пять шиллингов – и ничего делать не нужно, просто пройтись по Бридж-стрит! А ты чего? Джейми, вот что он ревёт? – Джемми нас бросает, он сам сказал, что мы ему надоелиии... – но даже получив по затылку за такую гнусную ложь, Диего не успокоился. – И теперь тётя Вирджин будет сажать за клавесин к Бэтси меня!.. Я не хочуууу!.. Спаси меня, Джемми, скажи Бэтси, что женишься на ней! – Да женюсь, женюсь, только успокойся, пожалуйста. – Джейми, на кону пять шиллингов и честь семьи! Любящая мать, оставляя всех троих на попечении Питера Денхема, едва ли не на законодательном уровне признанного самым безответственным человеком в палате лордов (ещё бы, ведь никому другому, кроме Питера Денхема, не пришло бы в голову являться в парламент в распахнутом камзоле, дабы явить миру новый жилет, невзирая на погоду, и на следующий день конфузливо прятать руки под столом, тщетно пытаясь скрыть от глаз почтеннейших лордов муфту жены), не тревожилась так, как тревожился новый член итонского братства. Полночи просидев в материнских объятиях, под конец Джеймс сам рыдал по бедным младшим, отныне вынужденным остаться без его попечения, как по круглым сиротам, в очередной раз убедив леди Джейн, что свет белый ещё не производил более ангелоподобного ребёнка. На самом деле куда больше поволноваться пришлось всем троим на следующий день из-за злосчастных шиллингов. В семействе Кёрстейнов вообще процветало коварство, но в Артуре Кёрстейне воплотились все глубины человеческого вероломства, и, несомненно, умирая от зависти, юный Макбет с шестёркой приятелей уже караулил свою жертву в проулке. На Денхемов вся компания налетела не хуже вороньей стаи – если б даже на почтенную Бридж-стрит со всего Мясного рынка набежали бродяги, в ярости они не сравнились бы с этими отпрысками лучших лондонских семейств. Кольцо под предводительством наследника сэра Кёрстейна, четырнадцатилетнего Мердока, сомкнулось мгновенно, оттесняя своих противников к стене. В опасной близости от лица сверкнул обтянутый лайковой перчаткой кулак. – В сторону, Джеймс! Мы сами раскидаем эту вяленую воблу. Цунами вам прямо по курсу! – несмотря на свою сутуловатость и несолидность, дрался Джек хорошо, легко оправлялся от ударов и без тени страха набрасывался на противника в два раза крупнее себя. Диего не стал тратить время на устрашение противника, и сразу метнулся в атаку. Как опытный генерал, он с ходу определил, что целью был Джейми, точнее, его новёхонький мундир, и действовать следовало на два фронта сразу, не позволяя шайке Кёрстейнов дотянуться до него и не пуская в гущу его самого. – Убью, кто поставит хоть пятнышко! – рыкнул он, приперев старшего брата спиной к стене, закрывая своей грудью. – Да здравствует принц Итона Джеймс Фицстюарт! Ату их!.. При одном только взгляде на устроенную юными джентльменами свалку можно было предугадать масштаб её последствий. Роль поварёшки в заварившейся каше исполнял, конечно, долговязый Вилфрид Монтэгю – красавец, отличный стрелок и главный соперник за звание самого желанного кавалера для юных леди на детских вечерах. В первую же минуту его ювелирная подсечка сшибла Диего с ног, правда, последний в долгу не остался, и, падая, увлёк за собой Мердока. Воспитанный в спартанских условиях его приятель, сынок секретаря обер-камергера, рванулся к Джеймсу, размахивая пудовыми кулаками, Джек прыгнул ему на плечи сзади, однако тотчас бы слетел, сбитый вышеупомянутыми кулаками, если бы Джеймс не успел отвести руку противника в сторону, ударив коленом под ребро. Артур под прикрытием брата пытался огреть Диего, пока оба противника катались по земле, сцепившись змеиным клубком. Сражаться вдвоём против стольких врагов было тяжело, ещё сложнее победить и сохранить относительно нормальный вид. А команда нужна была целой и невредимой. – Достаточно! Не заставляйте меня взяться за шпагу, господа. – над этой загадкой долгие годы будут ломать голову, как всегда не слишком громкий, отрывистый голос Джеймса может так воздействовать на жаждущую крови толпу. Словно не замечая никого, будущий воспитанник Итона прошёл через самую гущу сражения – он даже не подумал ответить замахнувшемуся на него обидчику, только предупредительно вскинул тонкую мальчишескую руку в иссиня-чёрной перчатке – и никто не осмелился даже сбить с него шляпу. – Расходимся. Джек, Диего – идём со мной. Только в последний момент, уже занеся ногу для следующего шага, он обернулся на зачинщика. Много-много лет спустя Артур Кёрстейн вспомнит этот взгляд незабудковых глаз, не гневный, не осуждающий, убийственно-спокойный и пробирающий до костей, когда его развернёт за подбородок железный крюк, оставив едва заметную царапину, а этот голос безупречно владеющего манерами джентльмена спросит «Сэр Артур Кёрстейн, если я не ошибаюсь?», и по бледному лицу скользнёт улыбка. С той самой потасовки в старом Сити иначе, как «принц Джеймс» его не называли, хотя чести видеть старшего из Фицстюартов отныне удостаивались нечасто – всего три недели в году, летом. В качестве отличия в первый год обучения его отпустили домой даже на рождественские каникулы, чем не могли не воспользоваться младшие, по сорок раз заставляя бедного Джейми пересказывать, как подобает джентльмену обращаться к публике с речью, как составить чертёж с описанием местности, отчего для джентльмена в дороге или даже военном походе полезно иметь при себе кофейник или чайник с канфором*, как почистить пистолет, не запачкав перчаток и как скидывать и надевать шляпу, не закрывая полями лицо и держа локоть строго на высоте плеча. Обыкновенная привычка Джека нахлобучивать её на самый нос и потом вздёргивать за козырёк в этот раз так оскорбила эстетическое чувство итонского принца, что пришлось провести для Джека отдельный урок хороших манер – столь блистательного и совершенного в своей краткости наставления не приходилось услышать ещё ни одному ритору – для исцеления юного балбеса понадобился всего один великолепный щелчок по тулье, чуть не сбивший его с ног. Правда, радость от приезда старшего была так велика, что омрачить её не могло подобное мелкое самоуправство. Да и как можно обидеться на это воплощённое очарование? Особенно когда оно садится за спинет и наигрывает одну за другой изысканную прелюдию с имитацией, аллеманду, куранту, сарабанду, склонясь над инструментом и поэтично улыбаясь своим мыслям, пока руки словно сами собой ведут свою партию, и можно пожалеть лишь о том, что нельзя так же взрезать лёд Темзы коньками под чудную сонату, обгоняя смеющихся, румяных от мороза дам и кавалеров... – Мда, это весьма... весьма экспрессивно. Раньше, кажется, ты не добивался такого размаха в аккордах, – у Питера Денхема просто не оставалось выбора, так требовательно смотрела на него супруга. Он обязан был выдавить хоть какое-то суждение об игре всемиобожаемого наследника. – Это что-то... что-то не на библейскую тему, верно? – Это венецианская соната, отец. Неужели даже в благословенной Испании не слышали имени великого Легренци? – как истинный итонец, Джеймс отвечал ровно и с достоинством, но выходило так, будто не знать великого Джованни Легренци столь же позорно, как не знать великого Шекспира. – Джейми, ты чудо, – воспользовавшись моментом, когда почтеннейший лорд наморщит лоб, припоминая имена всех когда-либо слышанных композиторов, любящая мать потянулась к листку с нотами, незаметно поцеловав первенца в голову. – Я знаю, матушка. Такого же мнения придерживался и Диего. Весь вечер не проронив почти ни слова, предоставив пытку вопросами любопытному Джеку, он до самого сна крутился вокруг старшего брата, демонстративно вздыхал и делал какие-то знаки, но вместо того, чтоб расспросить о причине такой секретности, строгий итонец сбросил, наконец, намертво приставшее к нему хорошее воспитание и порывисто обнял его за шею. – Я тоже ужасно соскучился, Ди. – Да я... я о другом же... прости, что не обнял сразу, я... ох, Джемми... Он никогда не простит пиратам их гостеприимства. Дьявол раздери, они должны были отправить по доске этого бледного принца! Диего скорее простил бы им смерть Джеймса, чем то, что они с ним сделали. Сделали одним из них – нет, хуже! – назвали своим предводителем. Морские стервятники клевали больно, с оттяжкой, забрав сначала неунывающего Джека, рядом с которым невозможно было не верить, что удачу действительно можно поймать за хвост, потом Джеймса, на которого он готов был молиться, но и этого им показалось мало, и годы спустя они напомнят о себе последним ударом, отняв у него надежду на будущее счастье. Чтоб вам провалиться с вашим разбойничьим великодушием! Но сам он поймёт всё это не сейчас, не десять, и даже не двадцать лет спустя. Но пока его занимало другое обстоятельство. Раскинувшись в постели, принц Итона мирно спал и улыбался во сне так сладко, точно вокруг него порхала стайка чудесных фей. Как ни тревожило Диего собственное будущее, ему жаль было прерывать такой умиротворяющий сон, и, присев на край постели, сдунул чёрную прядь со лба брата, надеясь, что он проснётся. Потом ещё и ещё. Тот не пошелохнулся. – Джемми... – не выдержав, Диего потрепал его за плечо. – Джемми, проснись. Проснись, тебе говорят! Подобная настойчивость была немедленно наказана – спросонья тот задел его рукой по носу, но сердиться на Джеймса, когда в темноте делалось светлее от блеска его незабудковых глаз, было невозможно. – Что тебе? Опять что-то приснилось? Хочешь, ложись ко мне. – Да нет же, нет, – поразительно, сколько лет ещё он будет помнить про того скелета, который однажды привиделся Диего и до смерти его перепугал? – Хорошо, если хочешь, я боюсь. Я боюсь, что меня не примут завтра. А я хочу в артиллерийскую академию, оттуда вышел не один прославленный генерал – и там никто не скажет, что меня туда взяли только из-за роста, как в гренадёры, а больше я ни на что не гожусь. Я серьёзно, Джемми. Я буду учиться, честно. Помоги мне только попасть туда. У Джеймса была одна замечательная черта – даже едва проснувшись и ещё растирая кулаками глаза, он мыслил так же ясно, как днём. – Как? Выдержать за тебя экзамен? – Да, да. Мы же похожи с тобой. Ты наденешь мой камзол – извини, перчатки заляпанные, но иначе никто не поверит, что ты – это я – сядешь в экипаж и поедешь в Вулидж вместо меня. Ну Джемми, ты же умный, не может быть такого, чтоб ты чего-то не знал, – Диего понизил голос и заговорщически зашептал. – А когда я стану командовать армией, я захвачу Голландию – или нет, лучше Францию – и возведу тебя на престол, и всем расскажу, как ты помог мне тогда – то есть сейчас. Неужели ты не хочешь править Францией? А себе я возьму Испанию, как хочет отец. И мы с тобой будем править вместе, и вся Европа будет смотреть, как мы... Джемми, я уже всё придумал, только поезжай завтра на экзамен вместо меня! – Вы что там шепчетесь? – было совершенно очевидно, что нельзя так долго секретничать в присутствии Джека, даже если он увлечённо посапывает во сне. Вернее, уже на время отложил это увлекательное занятие, спрыгнув с постели и бесцеремонно забрался на кровать Джеймса, усевшись между старшими братьями, однако вмешательство в его дела Диего меньше всего был склонен извинять членам его семьи и потребовал немедленно вернуться в объятия Морфея. В ответ Джек пригрозил всё рассказать маме, не будучи уверенным в его полном незнании, будущий генерал показал кулак, Джек, пользуясь всеми преимуществами молодости, заехал ему между рёбер, завязалась возня, в ходе которой откупиться получилось только обещанием заодно захватить ещё и Шотландию, чтоб Джек также не чувствовал себя обделённым. Поделив, таким образом, сферу влияния в Европе как рождественский пирог, маленькие Фицстюарты разошлись по постелям, уже предвкушая будущее могущество, вот только Диего перекочевал в кровать брата, предоставив свою Джеймсу, и долго ещё возился, кусая ногти и молясь всему лику святых сразу об успешном окончании их проделки. Ни о чём таком юный итонец не помышлял вовсе – подмазав лицо, чтоб скрыть несвойственную Диего бледность, он уснул на его месте так же безмятежно, как и в своей постели, куда больше раздумывая о том, как славно было бы после всех этих великих дел полакомиться имбирным пряником. И ещё дать похрустеть хорошенькой Мерил Аглоу, сестрёнке одного из товарищей по школе. Вокруг губ у неё рассеяно с полдюжины родинок, и Джейми утверждает, что это вовсе не родинки, а звёзды, и вместе они называются Кассиопея. Так звали одну царицу в незапамятные времена, и она славилась красотой, как у богини. Но Мерил, конечно, ещё красивее. На самом деле притвориться Диего совсем не сложно – надо только погромче стучать сапогами, пока обуваешься, и набрасываться на тарелку так, как будто её вот-вот отнимут. Гораздо сложнее вести себя как Джейми, когда на самом деле ты Диего. В семействе Денхемов вообще никто не славился актёрскими способностями, но в десятый раз получив под столом предупредительного пинка, напоминающего, что мальчики, отзывающиеся на имя Джейми Фицстюарта, не облизывают ложку и не шмыгают носом, юный генерал-обманщик окончательно убедился, что славы Ричарда Бёрбеджа* ему не видать как своих ушей. Впрочем, памятуя о стоящей на кону репутации истинного итонца, немало труда потребовалось и Джеймсу, чтоб не навлечь на себя подозрения и более-менее правдиво передать размашистую походку брата и особенно чисто по-испански бешеную жестикуляцию. – Сын лорда Денхема? – в Вулиджской академии будущих полководцев допрашивал рослый и крепкий инспектор, безо всяких церемоний оглядевший Джеймса с головы до ног. – В таком случае, Дирдре Денхем, от вас потребуется раздеться и после проделать ряд несложных экзерциций, чтоб судить о вашей пригодности к службе. – Простите меня, сэр – не совсем Дирдре. Диего. Диего Фицстюарт. – Но вы же только что сказали, что вашего отца... Краска залила лицо Джеймса, и он попытался было что-то сказать в своё оправдание, но вместо этого только самым глупым образом зарылся лицом в рукав поношенного камзола. В приоткрытую дверь вошёл немолодой, с шиком одетый офицер, бросил на мальчика по-отечески заботливый взгляд и, услышав неловкую ситуацию, что-то сказал инспектору. Джеймс разобрал только «понимаете, кто стоит перед вами», «покойный король, в отличие от нынешнего» и «узаконенный сын». Неизвестно почему он так смутился, давно ему не приходилось так сильно стыдиться собственного происхождения. У себя в Итоне, напротив, он даже гордился этим и совершенно не возражал, если к нему обращались просто «Ваше Высочество Джеймс Фицстюарт». Экзерциции он проделал довольно сносно, только с непривычки набил синяк ружейным прикладом, но в науках... боже мой, с каким умопомрачительным превосходством, с какой уверенностью он взял грифельную доску и в несколько секунд начертал решение предложенной ему задачи из геометрии! Когда же инспектор высказал совершенно справедливое одобрение, мнимый Диего только развёл руками и заметил, что если не знающему геометрии отказано было во входе в платоновскую Академию, какая возможна снисходительность в отношении юношей, должных стать артиллерийскими офицерами. Стены Вулиджа навряд ли видели столь светлую голову. Не рассчитывавший ни на что, кроме триумфа, Джеймс уже мнил себя (а точнее Диего) украшением военной академии, но роковая случайность... как часто его судьбу будет решать эта роковая случайность! – взявшись наточить затупившееся перо, он отвлёкся на голос офицера, что так вовремя вступился за него, и, не глядя, попал ножом по руке. Внезапная боль заставила его повернуться и судорожно закрыть рану здоровой ладонью, но было поздно – инспектор уже переменился в лице от вида кровавых сгустков неестественно-жёлтого оттенка и, невольно следуя за его взглядом, Джеймс тоже опустил глаза. Вид собственной крови внушал бедному итонцу такой ужас, что он никогда не мог удержаться от вопля. Менее же всего ожидав такого исхода своего предприятия сейчас, он закричал и свалился без чувств. Конечно, его подняли и даже брызнули на него водой, чтоб привести в себя, но кто бы согласился держать в военном заведении воспитанника, падающего в обмороки от пореза перьевым ножиком? Несколько капель крови, как у больного жёлтой лихорадкой, разом перечеркнули блестящее впечатление. В ещё большем ужасе, что теперь из-за него Диего не примут в Вулидж, Джеймс не нашёл ничего лучшего, как разреветься. Это чрезвычайно повредило его красноречию, и без того ошарашенный увиденным инспектор мог разобрать лишь умоляющие просьбы забыть о всём виденном, что он разволновался в дороге, что подобное никогда больше не повторится, что он клятвенно обещает учиться наравне со всеми и не жаловаться, даже если его изрежут на кусочки, и... дальше он не смог уже ничего говорить и залился слезами. Вспоминая уверенный тон брата поутру и даже нервное «Ради бога, отстань, пожалуйста, чем меня после Итона удивят твои артиллеристы?», Диего никак не ожидал встретить всезнающего старшенького с распухшими глазами и поникшей головой. Из уважения к его имени и познаниям полковник Чартерис, видимо, не меньше его жалея о произошедшем, согласился испытать его ещё раз, но потребуется уже вся выдержка, какой должен отличаться каждый мужчина, желающий нести службу, и если он снова уронит себя, то... – Нашёл, о чём плакать! Да меня хоть шпицрутенами сквозь строй прогонят, я не пикну. А из естественной истории спрашивали? А что ещё было? Джемми, ну не плачь, ты же спас меня! Ну Джемми, ты представь, какая бы у меня была физиономия, если б про Софокла спросили меня! Вот такая. Или нет, сразу вот такая. А если бы я прикинулся тобой, спорю на шестипенсовик, ректор Итона сделал бы вот такие глаза, – пытаясь отвлечь, Диего корчил рожи одну за другой, пока Джеймс, наконец, не рассмеялся. Одним словом, слишком громко, чтоб Джек не почувствовал себя обделённым. Опять эти старшие что-то затеяли за его спиной, нагло пользуясь его наказанием. Из-за полной неспособности к точным наукам и вообще неподвижному сидению на стуле дольше пяти минут, Джек вечно ощущал на себе осуждающие взгляды леди Джейн (подумать только, сын короля не может в свои годы осилить долбицу помножения!) и в качестве наказания часами склонял “amo – amas – amat” или по сотне раз переписывал обещание стать благовоспитанным мальчиком*. И это во время праздников! Ну да ничего, когда-нибудь все его усилия будут вознаграждены, и он будет стоять на борту собственного корабля, гордо скрестив руки, и постелью ему будет служить личный сундук с сокровищами, а чтобы никто не добрался до них, закажет у лучшего оружейника такой замок, который бы открывался тремя ключами одновременно. Для него, Ди и Джейми. Хоть они и секретничают, придётся взять их с собой в плавание, иначе какой же он капитан, если командует одними корабельными крысами? А оба этих умника о кораблях не знают решительно ничего – даже ту историю про римских пиратов и про Цезаря рассказал Диего он. Это уж не говоря о том, что Джеймс совершенно не умеет наводить дисциплину. Из него вообще вышел бы самый бестолковый капитан на свете – ну что хорошего может выйти из капитана, который выбирает себе каюту, исходя единственно из вопроса, войдёт ли туда клавесин и бесится от выпущенной из штанов рубашки и протёртых локтей? Плавают, правда, они получше его, но ведь всем известно, что настоящие моряки не плавают, а ходят, а ходить Джек умел даже на руках. Но на самом деле больше всего странно то, что с утра Диего усадили в экипаж и отправили со старым грумом* в Вулидж, а потом Диего нашёлся в комнате в любимом иссиня-чёрном костюме Джеймса – с лентой в аккуратно расчёсанных кудрях – да ещё и за книгой! И не успел он даже поинтересоваться, а как же он очутился здесь, когда Джек собственными глазами видел, как экипаж выехал за ворота, как тот совершенно по-диеговски показал кулак и вместе с книгой поспешил удрать от него на веранду. Джек даже не успел спросить, с каких пор его так привлекает чтение «Плутарха для прекрасного пола». До самого вечера он терпел, строя догадки, и уже раз пять или шесть порывался спросить у матери, но природная хитрость натолкнула его на мысль попробовать что-то поинтереснее. Юные заговорщики ни о чём не подозревали, обсуждая какую-то ерунду про какого-то инспектора с прыщом на носу, когда с книжного шкафа на них приземлилась громадная праздничная скатерть (хотя вообще-то сейчас это был фор-стень-стаксель*, спущенный ударом кинжала доблестного Джека Кровавой Руки), а вслед за скатертью с приставной лестницы с громким кудахтаньем и кукареканьем спланировал и сам Джек, от души приложив обоих первым, что успел стянуть с полки. При ближайшем рассмотрении это оказалось «Краткое обозрение нравственной философии». – Мне стали известны ваши коварные планы, так что выкладывайте всё начистоту, жалкие креветки, пока мой верный Экскалибур не убедил в этом ваши презренные трупы! – Джек, пираты не носят при себе Экскалибур, – раздосадованный, что их разговор по душам так бесцеремонно прервали, Диего сорвал с головы скатерть, не распахав её шпагой только потому, что Джеймс остановил его. – Всё равно выкладывайте, а то я маме расскажу, что вы тут затеяли. – Джемми, ты слышал? Король Шотландии Джек Кровавая Рука побежит жаловаться маме. Ладно, ладно, не злись. Как любящий брат, Джемми честно притворился мной, чтоб меня приняли в Вулидж и я стал генералом и захватил Францию. И Шотландию. И ещё Испанию, должен же я тоже хоть чем-то править. Вот и весь коварный план, а ты только шуму развёл. – И ты всё это время проторчал дома вместо того, чтоб, как настоящий генерал, сражаться с носом инспектора? Ну вот, а я, значит, всегда должен всё делать сам, потому что младше вас? Так нечестно – Джейми, может, тогда ты и за меня выдержишь экзамен? Наверное, в Кадисе, раз в Англии нигде нельзя выучиться на пирата. Ну что тебе стоит, ты же умный. – Да вы не пираты, а форменные скоты! – в бешенстве стряхнув с себя скатерть, Джеймс вскочил со своего места и даже прикрикнул на младшего, когда тот побежал за ним. Сцепив руки (вышло не так романтично, как всегда, потому что на одной из них уже красовалась повязка), он отвернулся к окну, и даже витые свечи чёрных кудрей, казалось, обиженно колыхнулись, подхваченные зимним ветром. Впервые итонский принц всерьёз обиделся и поднял голос на братьев. Этот случай Джек потом вспоминал часто. Его совершенно не заботило, что он не поспевал за старшими, и даже не завидовал, когда Диего, насвистывая, покручивал воображаемые усы и сам себе отдавал команды прежде, чем спуститься к столу, а он получал на уроках только колпак тупицы и линейкой по пальцам. Кого из них не секли? Пучки розог, переломленных о спину Диего, исчислялись уже десятками. Да что там, секли даже Джеймса, хотя, сказать по правде, это было унизительно для его королевского достоинства. Что значили эти мелочи по сравнению с вечностью, куда он намеревался вписать своё имя? Наверное, будь он таким же прилежным, он сумел бы одновременно трудиться и для школы, и для вечности, но Джек был всего лишь человеком, и вынужден был выбирать между тем и другим. Если почти ежедневно по несколько часов пропадать на причале и учиться неслышно поднимать якорь и натягивать парусину, каждому понятно, что на арифметику просто не остаётся времени. А ещё нужно побольше вертеться под ногами у старых морских волков, натирать табачных листьев по меньшей мере на дюжину трубок и хотя бы для виду приложиться к кружке – и тогда за все усилия кто-то из них обязательно вознаградит тебя рассказом, сколько раз с него снимали скальп краснокожие, протаскивали под килем по приказанию капитана, чтоб ему икалось до самой смерти, и высаживали на необитаемом острове. Входя во вкус, Джек требовал одну историю за другой, так что нет ничего удивительного в том, что к двенадцати годам он знал каждую муху в адмиралтействе и с закрытыми глазами мог просмолить наставки всех мачт и рей и мечтал провалиться сквозь землю, когда его спрашивали, отчего случаются молнии и какие ключи были у апостола Петра. Особенно когда господин Чемберс намекал на его происхождение. Ух, как же часто Джеку хочется быть просто младшим сыном лорда Денхема, которому никогда не получить наследства и не носить титул! Хотя, сказать по правде, Питер Денхем сам порой благодарил судьбу за то, что она не наградила его таким сыном – иначе почтенный джентльмен имел бы все основания усомниться в собственном разуме. Он только втихомолку кривил губы, представляя себе августейшего весельчака на месте Джека, когда тот как-то раз торжественно выехал навстречу любимому отцу верхом на одном из товарищей, и втайне радовался, что за мысли наказания не полагается, когда младший в очередной раз давал повод выдрать себя за уши, и можно с чистой совестью воображать, что расправляешься не с ни в чём, в сущности, не виноватым мальчиком, а над его настоящим папашей, по милости которого роду Денхемов по его линии суждено прерваться. Наружностью он больше пошёл в мать, не так сильно, как старший, напоминая о злосчастных Стюартах, но характером... Бедный Джек, бедный мечтатель! Он один из них всех не желал ни славы, как честолюбивый итонец, ни власти, как готовый костьми лечь, но ощутить её пьянящий вкус Диего, ему довольно было гоняться по всем морям за бесплотной мечтой (да устыдятся те, кто подумает тут о презренном металле!) и раз за разом низвергаться в бездну, утешаясь одной надеждой, а безжалостная длань судьбы обрушивалась на его голову столь часто, как будто избрала его повинным за прегрешения всех троих! Кому было поведать ему об этом? Джеймс всегда вставал на его сторону и никогда не норовил вернуть с небес на землю, но Диего лучше чувствовал, ему можно было рассказать любую чепуху, не боясь, что он вздохнёт и возведёт глаза к потолку – и, да, безусловно, его легче было сдвинуть с места и чаще можно было застать дома. Итон напоминал Джеку своего рода Тауэр для хорошо воспитанных мальчиков. Даже ходили они сутулясь, как заключённые. Конечно, Джейми не могла повредить даже сутулость, слишком хорош он был (может быть, не будь он так хорош, мама бы не отмахивалась от них так устало, словно спрашивая, неужели нельзя просто быть как Джейми? Ведь это очень просто, неужели можно не хотеть быть Джейми, которого все так любят и ласкают?), но, глядя на него, Джек всё чаще думал, что драгоценный момент уже упущен, и если он не предпримет что-то сейчас, года через три, чего доброго, он сам начнёт ходить по комнате, заложив руки за спину, и нараспев декламировать речь для собрания эсквайров. Можно ли додуматься до более бесполезного задания? Не лучше ли было бы, в самом деле, научить этих итонцев, надежду и опору английской короны, штопать чулки и подгонять сюртук? Очень полезное умение на случай, если джентльмен ненароком угодит в какую-нибудь мелкую неприятность – например, в плен к пиратам – и поблизости не окажется достаточно любезного или обладающего хорошим вкусом бандита, чтоб помочь ему в этом затруднительном положении. Подумать только, что станет с бедным Джейми, если его угораздит однажды попасться пиратам! Он же ещё больше уверится в том, что все они невоспитанные мерзавцы, и тогда их пути навеки разойдутся, ведь свет белый не видывал более жаждущего славы хозяина ночного моря, как Джек Фицстюарт! Правда, он уже пообещал Диего, что станет королём Шотландии, когда тот её захватит, и будет величественно выступать в зелёной, как трава, мантии под хор волынок, но ведь Диего пока ещё никого не захватил, так что можно с чистой совестью пиратствовать. – Диего! Слушай, будет тебе возиться со своими сапогами. Ты знаешь, я вот что подумал. На «Сильвертанг» нужен юнга. Я всё уже решил, поэтому не отговаривай меня. Но не хочешь ты со мной? Это, правда, всего лишь шлюпик, но это только поначалу, при первой возможности я сразу же пересяду на настоящий пиратский корабль. А вдвоём веселее, ты только там не робей, я помогу освоиться, меня там уже каждый моллюск знает. Валяясь на постели, натянув сапог на руку и, от усердия высунув язык, Диего пытался вычистить до блеска, чтоб перещеголять надутого Фредерика Имера. Какими-то неведомыми путями узнав, что у сына лорда Денхема жёлтая кровь, вида которой он до смерти боится, Имер не побрезговал оцарапать ему бритвой лодыжку. К его величайшему разочарованию, кровь оказалась самого обыкновенного цвета, а Диего даже ухом не повёл – если, конечно, не считать того, что огрел своего обидчика башмаком по голове, в ответ на что Фредерик назвал его скотиной. Остаться в долгу значило уронить достоинство благородного человека, и, видит бог, у Диего забот хватало и без пиратов, хотя из уважения к брату он и отложил щётку в сторону вместе с сапогом, но остался лежать, сунув подушку под живот. – А как же дом, родители? Джемми точно не перенесёт... а полковник Чартерис! Он обещал выпустить меня взводным бомбардиром, если я и впредь буду так же стараться. – Не будь дураком, ты только и делаешь, что доводишь маму до слёз. Она только обрадуется, если мы наконец-то возьмёмся за дело и сможем обеспечить себя деньгами. А отец вообще замечает меня только тогда, когда собирается выпороть. Не обольщайся, наследство тебе всё равно не светит, да и Джейми, наверное, будет неудобно, если кто-то узнает, что у него такие нищие братья – сколько ты там выслужишь в своей армии? Там даже жалованье по месяцу задерживают – а представь, если ещё вернёмся с полными сундуками золота? Ну Диего! Ты знаешь, сколько золота возят из Портобело? – А ну не сметь грабить мою Испанию! – Хорошо, хорошо, ради тебя согласен грабить только французского короля. – И венецианцев. – И венецианцев, – будущий храбрый пират злодейски захихикал. – Ну что, ты идёшь со мной? У меня уже всё готово, я насушил сухарей, стащил из кабинета господина Чемберса секстант – ты умеешь вычислять угол по Полярной звезде? – а я вот уже неделю как умею – приготовил с полдюжины чистых рубашек, компас, почти дошил бандану из парадного передника Мэри, а золото я буду зашивать в подушку, чтоб его никто не сумел украсть, пока я сплю – а потом расшивать и зашивать обратно, когда оно мне понадобится. Вот только мушкета у меня нет. Может быть, ты стянешь из академии? Лучше вместе с порохом. Слушая Джека, трудно было не вдохновиться его пламенным желанием, но Диего мнил себя хорошим солдатом, и считал мародёрство чем-то оскорбительным. Он отрицательно помотал головой. – Не буду я ничего красть из-за твоих дурацких игр! Фредди Имер только и ждёт любого моего промаха, чтоб донести на меня начальству. Ты не знаешь, на что он способен, это дьявол, а не человек. – А я и не играю. Я борюсь за справедливость. Если ты думаешь, что меня интересует только золото, ты глубоко заблуждаешься. Неужели тебе не надоело всю жизнь быть «сыном Джейн Робертс и той особы, имя которой слишком хорошо известно, чтобы его называть»? – Джемми говорит это одним своим видом. – Но пойми же ты наконец, что нам обоим не угнаться за Джемми! – Так ты хочешь сбежать из дома, чтобы не гнаться за Джемми?.. Закрутив непослушную прядь волос, Диего подпёр лоб и ещё раз повторил про себя слова брата. К чему лукавить? Он давно мечтал когда-нибудь перестать в глазах других быть дикарём, невежественным мавром, лишь по воле случая умеющего есть вилкой, а не только руками. Заставить уважать себя. Да и, что греха таить, избавиться от волочившейся за ним всю жизнь мантии с расшитым золотом девизом «узаконенный бастард». Отродье Стюартов, как иногда говорят вполголоса. Он посмотрел на брата. Тот, ни капли не обидевшись, с беззаботностью мальчишки, ещё не готового стать юношей, уже насвистывал под нос легкомысленную моряцкую песенку про чёрный парус и огоньки святого Эльма, по-детски грезя об игре в морские скитания и готовый отдаться ей всем своим существом, как мужчина. Снова подумал о Джеймсе, как в последний приезд он подолгу останавливался, встречая знакомых отца и заговаривая с ними о политике, о верхней палате, об ужесточении распоряжений в дипломатических кругах и чём-то ещё таком важном и скучном, чему можно предпочесть их охоту на рябчиков, как непринуждённо играл цепочкой от часов и, садясь в седло, уже не запрыгивал с размаху, а медленно ставил в стремя ногу в тонком, щегольском сапоге. Немного нашлось бы принцев крови, кто мог бы тягаться с ним. Находил даже, о чём говорить с девчонками, и какое-то неприятное чувство царапало Диего, когда они украдкой поглядывали на его брата из-под раскрытого веера с какой-то недетской гордостью, что наследник лорда Денхема, настоящий итонец, так вежлив с дамами, так остроумен и мил. И он позволял им это. Позволял этим несносным существам, которые умеют только визжать и ябедничать, превращаться в очаровательных леди, в которых влюбляются усатые храбрецы. Эту мысль Диего долго гнал от себя, но сложно было отрицать неизбежное – Джейми не становился взрослым, он чувствовал себя им и сам старался держаться старше своих пятнадцати лет. Он чувствовал своё место и требовал соответствующего обхождения. А что делать ему? Пожалуй, Джек прав, с таким рвением, с такой жаждой перемен для него идти во флот – самое подходящее дело. Если бы и у него в душе горел такой факел, как у младшего брата, или то ровное, возвышающее душу пламя свеч в бронзовом шандале, как у Джемми, которому он когда-то так завидовал. – Иди один, Жеки. Чтобы быть пиратом, надо уметь не оглядываться назад, а я так не могу. Мне ещё надо вздуть Фредди, выучиться начинять бомбы, наведаться в первую конную батарею – меня должны туда перевести в следующем году, перековать лошадь доктора Берне – я, кстати, его не просил, он сам предложил отдать мне каурого – ну ты помнишь, жуткая история, если б я тогда не вступился, беднягу Эриха бы исключили – и шпоры со звоном* я тоже хочу, – последние Диего увидел как-то у одного из старших офицеров, и с тех пор с ума сходил, грезя о серебряном перезвоне едва ли не больше, чем о командовании армией. Хотя причина его отказа была даже не в шпорах со звоном, нет. Другой на его месте промолчал бы, но никто из Фицстюартов не прощал неискренности. Тем более такой борец за справедливость. – Я не могу, Джек. Не хочу – чинить снасти и надраивать палубу, когда после академии я выйду бомбардиром – да отца удар хватит, если я так продешевлю себя. Джек... – в бесцветных серых глазах юного артиллериста что-то зажглось. – Ну скажи честно, ты бы тоже не убежал, если б тебе было чем дорожить. – Так и скажи, что струсил. Ты просто боишься, что тебя поймают и взгреют. Ненавижу трусов, – умей Диего подсластить неприглядную правду, он не рассердил бы брата так сильно. Джек вскочил на кровать, молниеносно зажал голову брата между коленями и, выкрутив ему руку, несколько раз от души приложил по затылку и напоследок пнул со злости. – Ты что такой бешеный? – Диего поднялся, потирая голову, но успел перехватить его кулак. – Бешеный Джек-пират! Никогда не задумываясь, что от Джека можно ожидать хоть какого-то серьёзного решения, тогда он позволил ему вырваться. Он ожидал, что всё закончится скандалом и мало-помалу дела наладятся, но... только неделю спустя Диего узнал, что «Сильвертанг» действительно ушёл в море. Единственное, что бедный бомбардир мог сделать, это рассказать про страстное желание Джека служить во флоте, умолчав о пиратстве, чтоб не пугать родителей. Только всё повидавший Джеймс, уже летом узнав о случившемся, прикусил губы и коротко шепнул на ухо – «Пиратствовать же?», получив утвердительный кивок.

***

* - трёхчастная музыкальная форма в мажорной тональности * - у Карла II Стюарта среди любовниц были и дочь священника Джейн Робертс, и леди Денхем, поэтому решила объединить их в одного человека * - Барбара Палмер была самой влиятельной фавориткой короля * - побочные и признанные дети Карла II часто носили фамилии, указывающие на их происхождение - Фитцчарльз, Фицрой и т. д. * - оммаж на припев известного романса Понса и Гальярсы «Апельсиновые сады в Сольере» * - Диего (Дьего) – сокращённая форма имени Сантьяго, ставшая документальной, в Англии святого Иакова называют Сент Джеймс * - Филипп II прославился как ещё больший католик, чем папа римский, и его нетерпимое отношение к «протестантской ереси» породило множество насмешек * - мистер Панч (часто выступающий в дуэте с супругой Джуди) – наследник итальянского Пульчинеллы, клоунский персонаж английской пантомимы * - приспособление для варки кофе без применения печи * - знаменитый актёр елизаветинского времени, первый исполнитель многих шекспировских ролей * - «я люблю – ты любишь – он любит»: склонение латинских глаголов по временам и лицам составляло мучение всех мальчиков на протяжении нескольких веков; что касается обязанности по много раз переписывать одну и ту же законопослушную фразу или обещание хорошо учиться, то помимо прямой воспитательной работы она помогала вырабатывать почерк * - слуга, сопровождающий господина в поездке на козлах или на запятках кареты * - треугольный парус на фок-мачте * - щегольские шпоры, у которых перед зубчатыми колёсиками на стержне приделывались серебряные кружочки, издававшие мелодичный звон помимо обычного бренчания