Он не Жираф

Вчера Фея улыбнулась искренне впервые за долгое время. Ей сняли гипс. Но вся радость и эйфория от того, что она, наконец-то, сможет самостоятельно передвигаться, так и остались там, вчера. Сегодня в ней жило другое. Что-то, от чего мгновенно леденели руки, а к горлу подступал вязкий комок тянущей тошноты. Объяснить это состояние волнением или предчувствием было бы недостаточно. Паника. Липкая, душащая, заставляющая метаться из стороны в сторону и не находить себе места. Завтра она пойдёт в школу. Завтра она увидит… Господи, как сделать это? Как заставить собственную голову хотя бы на секунду переключиться? Ведь она действительно устала. За всё это время. За весь чёртов месяц, который они не общались. Устала смотреть из своего заточения на меняющийся пейзаж за окном. С тусклого осеннего он переменился постепенно в обесцвеченный зимний. Блёклый и однотонный, как её душа, кажется. Устала вспоминать тот вечер. Последний. Устала думать, что, может, он не принял её слова всерьёз… что в один из дней, куря на подоконнике, она снова услышит тихое «Фея»… Просто. Устала ждать. Иногда ей хотелось просверлить свою голову и начисто выковырять из неё глубоко засевшие мысли. Ни больше ни меньше. Размозжить. Расквасить до такой степени, чтобы вообще лишить себя способности хоть что-то запоминать. Ведь у неё слишком хорошая память, оказывается. Она знала наизусть каждую секунду того вечера. Этот его короткий оклик. В котором читалось что-то… Что? Волнение за неё? Обеспокоенность? Страх? Разум подсказывал ей, что не мог всего этого чувствовать человек, который находился рядом с ней вынужденно. Но, чёрт возьми, она ведь слышала тогда! Его голос. А ещё видела. Его глаза, которые даже на расстоянии сверкали, норовя ослепить. Проникали прямо в душу. Что было в нём тогда? Зачем он пришёл? Два грёбаных вопроса, ответов на которые в Феиной реальности не существовало. Так хотелось его ненавидеть. Чтобы как раньше. Чтобы просто «Мажор» и полное неприятие его образа жизни. Чтобы раздражал одним только своим присутствием. Но не выходило. Проще было ненавидеть себя, за то что допустила… Его отца, за то что открыл ей глаза на правду, даже Антона, когда он пытался выяснить, что между ними произошло. Но не его. Почему не его? Фея силилась вспоминать все обидные слова, все фразы, которыми он щедро одарял её раньше. Но всё перекрывалось одним единственным фактом — он не ответил ей в ТОТ вечер. Смолчал. И, господи… его глаза… Такие огромные и полные будто непонимания и разочарования. Фее тогда отчаянно захотелось запихнуть всё, что она сказала, обратно в рот. И подальше. В глотку, чтобы потерять возможность сказать что-то снова. Но… она всё сделала правильно. Точно. Ведь с какой стати разочаровываться ему? Человеку, который наступал себе на горло и тянул любезные мины только из чувства вины. Терпел её, только потому что это его хренов долг! Фея почувствовала прилив злости и от того — облегчения. Вот так. Вот так правильно. Раздражайся, Фея. Злись. Ненавидь! Будь самой собой.

***

Когда на следующий день в школе он просто прошёл мимо, Фея подумала, что это какой-то нелепый розыгрыш. Она так долго представляла их встречу. С первого шага на крыльцо школы она оглядывалась по сторонам, стараясь увидеть его хоть на мгновение раньше, чем он, чтобы быть готовой. Чтобы нацепить на лицо маску равнодушия и просто кинуть грубое «Привет». А потом пройти мимо с гордо поднятой головой и не обращать внимания на его дурацкие реплики. Так хотелось быть безразличной… Да и почему «хотелось», собственно. Ведь ей и так плевать. Просто пофиг. Без-раз-лич-но! Да пусть он хоть… Мысли пустились в какой-то ошалелый пляс, когда она увидела его в самом конце коридора. И на секунду остановилась, сразу получив, впрочем, увесистый тычок в спину. Толпа галдящих школьников понесла её прямо ему навстречу, упрямо сокращая расстояние между ними в этом бесконечном коридоре. Фея видела его слишком отчетливо, будто и не было этого плотного столпотворения. Он шёл с кем-то из класса и улыбался. Вот сволочь. Какого чёрта этот Жираф такой радостный, когда она… когда ей… Вот сволочь! Мажорчик. Аристократ обосранный. Фея тут же нацепила на лицо улыбку, чтобы хренов Жираф не думал, что только ему позволено так радоваться. Но, наткнувшись на пару удивлённых взглядов, тут же нахмурила брови. Ну да. Охренительное решение. Идти и улыбаться, когда ты в одиночестве, блин. Психопатка. Когда она поняла, что между ними осталось не более пяти метров, ей стало резко плевать на то, что думают окружающие. Просто срочно захотелось развернуться на 180 градусов и бежать. Нестись, что есть мочи, расталкивая всех вокруг локтями. Сваливать отсюда. Из этого коридора, из школы, из Москвы, с этой, нахрен, планеты. Боже… Что за щенячья трусость, Фея? Что за хрень с тобой происходит? Она сжала кулаки и решительно шагнула вперед. Вот оно. Он поднял глаза и увидел её. Сейчас она скажет «Привет» и просто прошагает дальше. Оставив его, удивленного и растерянного, смотреть ей в спину. Фея открыла рот, сохраняя каменное выражение лица почти через болезненное сопротивление… А он… даже не задержал на ней взгляд. Даже бровью не повёл. Просто прошёл мимо. Молча. Он смотрел сквозь неё.­ Так, как раньше.­ Так, как должен был смотреть всегда.­ Безразличие. Прохладное «ничего».­ И всё. Внутри что-то оборвалось, а по коже пополз озноб, вздыбливая волосы, заставляя всё тело покрываться гусиной кожей. Как будто это он, Жираф, окатил её с ног до головы своим ледяным равнодушием. Фея так и осталась стоять с открытым ртом посреди коридора. Подхватываемая всё той же гудящей толпой, она на негнущихся ногах двинулась вперёд. Лица идущих навстречу одноклассников смешивались в один бессвязный и уродливый узор. А перед глазами стояло одно — равнодушное, спокойное. Чужое. Так похожее на то, которое она видела недавно. У совсем другого человека. Фея принялась яростно тереть глаза, моргая так часто, будто пыталась стряхнуть с сетчатки этот за мгновение въевшийся образ. Он просто прошёл мимо. Будто её там и вовсе не было! Будто она была воздухом. Пустым местом. Херовой тенью! А когда кто-то осторожно, но требовательно схватил её за плечи, она еле сдержала выдох облегчения. Но обернувшись, поняла, что это всего-навсего Антон. Всего-навсего? Разве это мог быть кто-нибудь ещё? Дура. — Ты почему не дождалась-то? Я чуть на урок не опоздал, выискивая тебя там… Господи, они же договаривались встретиться на крыльце и вместе пойти в школу. Да что в её голове, если она забыла про лучшего друга?!.. Ясно, что. Ясно, кто. — Я в туалет захотела, поэтому не дождалась. Был ли вариант ещё нелепее? Вот уж вряд ли. Скептически поджатые губы Антона почему-то безмерно бесили. Не верит. Конечно, блин, если она и сама себе не верит. Но какое-то совсем нелогичное раздражение заплескалось слишком близко к бортикам её терпения. И поэтому она закатила глаза. — Прекрати. — Что «прекрати»? — Антон приподнял одну бровь. — Вот это вот, — она кивнула в его сторону и поджала губы, совсем как только что это делал её друг, — и бровями своими хватит шевелить. — Чего? — парень развёл руками — А дышать? Дышать-то можно? Фея издала звук, подозрительно напоминающий рычание, и, снова закатив глаза, направилась к своему кабинету.

***

Ощущать себя слабовольной тряпкой стало как-то по-идиотски привычно. Оказывается, раньше он ничего о себе не знал. Не знал, что может вот так, запросто, почти-похерить стабильные отношения. Не знал, что может почти-наплевать на свою семью и правильные принципы. Не знал, что месяца, в сущности, так мало, чтобы заново выстроить привычные баррикады самоуверенности и непробиваемого спокойствия. Те, что когда-то были такими естественными и само-собой разумеющимися. Этот самый месяц с их последней встречи тянулся чертовски медленно, и в то же время, будто проскочил за одно мгновение. Почему-то время — само — стало отмеряться именно с той точки. Произошла целая тысяча событий, но Диме казалось, будто он наблюдал со стороны. Всё, как не с ним. Он чувствовал себя разобранным и каким-то надколотым, как треснувшая чашка, из которой медленно, но верно выходит вода. Разговор с Алиной. Её, слезливое, «Я так боялась тебя потерять», и его, почти безэмоциональное, «не плачь, я же рядом». Несмотря на чёртову прорву громких мыслей в голове, не имеющих ничего общего с его ответами. Разговор с мамой. «Сынок… Ты же её любишь? Алину, да? Конечно, любишь! Она ведь прекрасная девочка… Вы такая красивая пара… Ваше будущее…» и далее по списку. Разговор с отцом. Длинный. Нехороший. Привычный. «Ты лучший. И выбирать должен лучшее». И ещё много-много-много так хорошо знакомых ему истин, которые были вдолблены в него с самого детства. Выжжены на его костях. И теперь вызывали пронизывающее чувство вины и стыда за его мимолетную слабость. За дикость, которую он посмел допустить. Но было и единственное светлое пятно в этой карусели — неразговор с Деном. Иногда хотелось даже разозлиться. Какого это хрена, друг не спрашивает его ни о чём. Но на самом деле, было ясно — Ден понимает больше. Больше, чем все остальные, вместе взятые. И возможно, что даже больше, чем он сам. Как это могло случиться, он не понимал. «Это». Так он мысленно называл всё, что произошло с этой… Потому что… Господи, ну что это, в самом деле, было? Если подумать, то ничего. Между ними произошло… ничего. Потому что иначе не могло быть. Глупый случай вынужденно свёл их. Глупые пара встреч с парой глупых разговоров ни о чём. Несколько глупых пакетов с цитрусами. И совсем не глупая, а, пожалуй, самая, что ни на есть, закономерная ссора. Просто потому что ей больше не нужна была его помощь. Отпользовалась и забыла. Вероятно, это в норме для таких, как она… А то, что эта ссора так нелогично сильно бахнула по его нервам, было нелепой случайностью… Просто всё так навалилось тогда… Но было ещё одно. То, что шло в громкий диссонанс с его гладкой теорией. Сон. Грёбаный сон, от которого до сих пор что-то мерзко ковырялось под рёбрами. Тот, из-за которого ему пришлось искать сотню причин, чтобы получилось оправдать самого себя. Своё шизанутое подсознание. И даже, похоже, суметь доказать своим мозгам, что сон тоже — ничего. Он много думал. Безумно много, на самом деле, для этого ничего. Думал. И не понимал одного. Как он сам смог это допустить? Всё, что он действительно должен был — договориться о лечении. Никаких кинодней. Никаких матчей. Никаких общих вкусов. Ничего этого быть. Не может. С такими, как она. С ней. Она чужая. Слишком. Совсем.

***

Он знал, что она придёт сегодня. Слышал, случайно, разговор её дружка с кем-то. Знал, но совершенно не был готов. Чёртов слабак. Утро этого дня грохнулось на него чугунной наковальней. Придавило и размазало по стенкам так нелегко восстановленной привычной стабильности. Он проснулся разбитым и будто нагретым изнутри. Пытался убедить себя, что заболел. Даже несколько раз хватал градусник, надеясь на то, что тот покажет заветные 37 и больше. Всё утро что-то гулко дребезжало внутри, не давая сосредоточиться. Во время умывания, за завтраком, по дороге в школу. Гудело, до боли в барабанных перепонках. Самоуспокоение не действовало. Он встретил её в коридоре. Она была такой, как прежде. Такой, как до… до больницы. Задранный подбородок, недовольное выражение лица и острый взгляд. В тот момент, вопреки всем тщательно выстроенным блокам, страшно захотелось схватить её за плечи и встряхнуть со всей силы, или вылить на неё ведро ледяной воды, или приложить головой о стену, или… Да что угодно, боже, лишь бы не смотрела своим фирменным «феевским» взглядом. Но вместо этого он просто шёл мимо, общаясь с кем-то. С кем? С Деном? С Ильёй? С кем-то другим? Даже под страхом смертной казни он не вспомнил бы сейчас, кому улыбался так, что сводило скулы, лишь бы вновь не встретиться с равнодушными зелёными глазами. И молчал. И вдруг с облегчением понял — внутри тоже тихо. Не та искусственная тишина, которую он вымучивал всё это время, заглушая ненужные мысли, а взаправду. Одной секунды безразличия её глаз хватило, чтобы понять, как по-идиотски он себя изводил всё это время. Всё. Теперь всё. И стало спокойнее. Всё так, как и должно быть. Они не могут быть ни друзьями, ни приятелями. Ни даже врагами. Она для него — никто. Его для неё — нет.