Он не Жираф

— Добрый вечер, Алёна. Нам нужно поговорить. Мужчина галантно повёл рукой в сторону ближайшей дворовой лавочки. Но в каждом его жесте сквозила напряжённость. Холодная неприязнь. Брезгливость. Как если бы вам предложили с головой окунуться в чан с гадюками. Или поспать с бомжом на одной лавочке. Хотелось выглядеть равнодушно. Но, чёрт возьми, не выходило. Это было странно… Всё это. Этот поздний визит. Это «Нам нужно поговорить». Поговорить… Девушка шумно втянула ноздрями холодный ноябрьский воздух. Нервно сглотнула. Что-то будет. Что-то, от чего её сердце вскидывалось куда-то к горлу, оставляя на корне языка солоноватый привкус волнения. Она заранее знала — этот разговор ей не понравится. Фея первой села на лавочку и всмотрелась в лицо своего неожиданного собеседника. Как же похож… — Я Константин, отец Дмитрия. Он мог бы уже не говорить. Выражение лица настолько узнаваемое, которое, впрочем, почти забылось, что она бы и сама угадала с первой попытки. — И именно о нём я бы хотел с вами поговорить… Сердце долбануло один раз и затихло. Ну конечно. Какие ещё варианты? Встать и убежать, куда подальше, да так, чтоб пятки сверкали — вот чего ей сейчас хотелось. В голове метались обрывки каких-то возможных фраз, но… — Я вас слушаю. И с этими словами она подписала себе приговор. Можно было даже не ждать, что он скажет дальше. Всё же ясно как день. Он против их общения. — Знаете, Алёна… — он посмотрел вдаль, будто подбирая слова, — Дмитрий очень порядочный и сочувствующий парень. Он действительно раскаивается, что из-за нашей собаки произошла такая…неприятность. Но, поймите меня правильно, не стоит злоупотреблять его заботой. Заставлять его ходить к вам каждый день, как на работу, это по меньшей мере непорядочно. Фея уставилась на него, будто её пыльным мешком по голове ударили. Вот этого она никак не ожидала. Злоупотреблять заботой? Не она ли пыталась выставить его за дверь, когда он приходил… Не она ли говорила ему, что не стоит являться к ней так часто… Мужчина тем временем продолжал: — Он устаёт от этого, понимаете? Надеюсь, вы не глупая девушка. Несложно понять, что ему непросто даётся ваше… с позволения сказать, общество, ведь вы говорите совершенно на разных языках. Конечно, его воспитание никогда не позволило бы ему сказать вам этого напрямую. — Я не прошу его приходить. Собственный голос такой пустой и серый, что Фея испугалась… — Я вас понимаю, — он постарался улыбнуться снисходительно и даже будто по-отечески, — но вы и меня поймите… Я просто хочу помочь своему сыну. Нет. Это совсем не похоже на улыбку. Это какая-то издевательская и почти страшная гримаса. Страшный человек. — Чего вы от меня хотите? — голос дрогнул. Не паниковать. Только не паниковать. — Вы должны сказать ему, что больше не нуждаетесь в его помощи. Сам он никогда этого не сделает. Он не говорил. Вдавливал в неё каждое слово. Физически. Она буквально чувствовала, как проминается её кожа под тяжестью его стального голоса. До боли. — Не переживайте, — Фея медленно поднялась со скамейки, — больше его не будет на пороге моего дома. — Я рад, что мы с вами друг друга услышали. И, Алёна, наша семья по-прежнему не отказывается от финансовой поддержки. Все расходы на реабилитацию я беру на себя. И он протянул ей пухлый бумажный конверт. Губы задрожали. Такого унижения она не испытывала, пожалуй, никогда. И она смогла сделать это. Отвернуться и, грубо через плечо, бросить: — Оставьте себе. На мне, как на собаке… И скрылась в темноте двора. *** Фея прислонила костыли к стене и медленно стянула с головы шапку, которая отчего-то стала непомерно тяжёлой… всё стало тяжёлым, даже собственные непривычно холодные руки. Она выдохнула в сжатые пальцы. Теплее не стало. Озноб выползал на поверхность, к коже, и её едва заметно затрясло. Как она это допустила? Как она вообще могла позволить ему оказаться так близко? Допустить в свои мысли? Настолько глубоко и прочно… Как вышло, что за один чёртов октябрь он стал таким… своим… Всё это было похоже на какую-то странную привычку. Дурацкую до абсурда. Боже, это всё так глупо… Так глупо! Просто идиотически! Сев на кровать, она оглядела комнату. В ней всё ещё чувствовалось его присутствие. Как насмешка. Около телевизора его жёсткий диск, на спинке стула шарф… Но вещи в сущности, не при чём, потому что, кажется, здесь даже его запах… Не в комнате, нет. Здесь — в её жизни. И как будто в ней самой. Она прикрыла глаза. Морской ветер и зелёный чай. Резко схватила со стола ароматизированную свечу и вдохнула до хруста в рёбрах. Наверное со стороны она выглядела очень жалко, но плевать сейчас. Нужно было вытравить его из себя. И, возможно, этот ненатуральный, с примесью пластмассы, карамельно-апельсиновый запах и есть её личное противоядие… Но в глубине души было ясно, что можно тысячу раз продезинфицировать воздух, можно расставить десятки свечей по всей комнате и задохнуться клубами приторного запаха, только вот мысли не денутся никуда. Если бы можно было продезинфицировать голову… Она, верно, рехнулась, если в здравом уме могла подумать, что Жираф… что у них… что они могли бы… что… господи! Даже в собственной голове сформулировать это было нереально. Потому что этого просто не могло быть! Ни сейчас, ни потом, ни даже в параллельном мире. Ведь, как можно предпочесть её Алине… Идеальной, как облизанный леденец. Избавляйся от иллюзий, Фея… Они слишком дорого стоят. Она вжала стиснутые кулаки в пульсирующие виски. Ощущение собственной ничтожности почти придавило к полу. 
Ничтожество. Она. Почему допустила? Как могла забыть. Он ведь всегда относился к ней, как к какой-то оборванке… С чего она вдруг взяла, будто что-то изменилось. Перелом-то был в её ноге, а не в его мозгах… Ей не место рядом с таким, как он. Этот урок она отлично усвоила. Фея представила, как Жираф, приходя от неё, кладёт свою голову на колени к любимой Алиночке и жалуется: «Боже, как же я от неё устал». Стало гадко. И это, наконец-то, придало сил. Да пусть убирается к чёрту! Из её комнаты, из их школы, и — пожалуйста — из её мыслей. — К чёрту, — эхом отозвался свой-незнакомый голос. Она снова будет сильной. И больше никогда не допустит, чтобы кто-то смог сделать её настолько уязвимой. Больше никогда. *** Он сумасшедший, наверное. Но сейчас, в почти полночь, он идёт к ней. И вопрос «почему» даже под пытками не нашёл бы верного ответа. Потому что здесь холодно. Потому что негде спать. Потому что так правильно. И впервые это «правильно» в его голове не отдаёт таким навязчиво-удушливым запахом лицемерия и выдуманной идеальности. Потому что правильно — для него. Впервые, наверное, без оглядки на мнение кого бы то ни было… И не ясно пока, чем всё это обернётся. Может, и ничем даже… но в голове гудит, как перед рывком в пропасть. Диким, отчаянным. Нужным. Что-то меняется, он чувствует. С такой охренительно быстрой силой меняется, что, может, и надо бы остановиться, взвесить, рассудить, одуматься, но вместо этого он сам себе даёт мысленного пинка и несётся скорее. Потому что завтра или даже через две минуты, он струсит. Точно струсит. А в мозгу полнейшая муть, но ясно только одно — сейчас! Сейчас или никогда. Второй этаж и одиноко горящее окно. Не спит, конечно. Он и не сомневался. Шаг к подъезду… и вдруг он стоит как вкопанный. Странный свет в окне. Тревожный. Дима сухо сглотнул, почувствовав, как неприятно шоркнул по нёбу иссохшийся язык. В секунду стало жарко, но не теплее ни на йоту. Этот вязкий жар плохого предчувствия, который зарождается где-то в солнечном сплетении, а потом лениво ползёт наверх, к ушам, завязываясь в тугой жгут под горлом и придавливая затылок вниз. Дима закусил губу и всмотрелся вглубь подсвеченного окна, как вдруг шторы резко распахнулись, а о пластиковый наличник с размаху ударилась створка. Он невольно отпрянул в глубь неосвещённого двора. Расстояние в два этажа настолько маленькое, что даже отсюда видно, как дрожат её руки. Она нервничала. Нет, не так… Её натурально трясло, колошматило, будто бы при сильном ознобе. И вдруг он понял — ей сейчас холоднее, чем ему. Непослушными руками она открыла пачку сигарет и жадно затянулась… Плохо. Дима знал о их споре с Антоном. И также знал, что просто так она бы не проиграла. Что-то случилось. Что, Фея? Что же с тобой… Выйти сейчас из тени и крикнуть прямо отсюда? Незаметно пробраться к подъезду и позвонить в домофон? Он должен что-то сделать, но что? — Фея… Он позвал негромко, но она замерла, напрягшись, как натянутая тетива. Кажется, даже воздух около неё зазвенел. Расстояние в два этажа воистину слишком маленькое. — Кто это? Зачем она спросила, парень так и не понял. Он нутром чувствовал, что она и так это знает. — Можно я поднимусь? Она не ответила. Медленно затянулась сигаретой, слегка пошатнулась. Конечно, после такого перерыва никотин прилично дал ей в голову. Оперлась свободной рукой на подоконник и выдохнула клуб дыма. — Зачем? А и правда — зачем? Зачем он к ней припёрся вообще… «Пустите, пожалуйста, а то так пить хочется, что аж переночевать негде». Он усмехнулся… И какая часть его сознания решила, что Фея будет не против этого идиотского визита. А она тем временем продолжала: — … объясни, а? Для чего ты продолжаешь ко мне ходить?! Раз это тебе так противно… Нахрена, скажи? Я думала, что мы и вправду нашли общий язык, что мы… — она стукнула кулаком по стене, и что-то пробубнила себе под нос — но ты… Господи, какой же ты лицемер, Жираф! Я не знаю, перед кем ты там замаливаешь свои грешки, но хватит! У меня уже всё в порядке и в твоей грёбаной лживой поддержке я не нуждаюсь, понял? Дима чувствовал, как холодный ветер пронизывает насквозь, но не мог пошевелиться. Даже моргнуть не мог, если честно. Её слова кружили вокруг, кусали, отщипывали кусочки отчего-то особо чувствительной кожи и с размаху врывались в его грудную клетку. «Лицемер. Не нуждаюсь. Хватит. Понял?»
 Понял. Вот оно как. Долго ж она терпела, наверное, чтобы высказать. На секунду ему показалось, что ему приснилось. Всё это. Её перелом, больница, их общение. Но то, что произошло только что, совершенно точно оставалось явью. Может и правда, а? Может, правда, всё хорошее — это просто сон, и они по-прежнему друг друга ненавидят? Как раньше. Лучше бы это было действительно так. Потому что тогда ему не пришлось бы задумываться о том, зачем она себя так вела… Зачем делала вид, что ей нравится его общество… Лицемер здесь явно не он. Дима вдруг усмехнулся. На лице застыла вымученная печальная ухмылка. Ну а что, прекрасный повод посмеяться, не правда ли? Он даже с Алиной поругался… Да что там с Алиной, с отцом… Поругался из-за неё. Нет уже смысла отрицать. Какой же идиот. — Да хватит там стоять и пялиться, как придурок! Вали отсюда! Катись к чёрту и больше никогда не приближайся к моему дому… Она, кажется, всхлипнула. И плевать! Дима развернулся и медленно пошёл в противоположную от её дома сторону, так ничего и не ответив. Да и зачем? Отвечают, обычно, когда есть, что сказать. Ему — было нечего. Абсолютно. Внутри тянуло такой ледяной пустотой, что на секунду стало страшно. Не было такого ощущения ни после ссоры с Алиной, ни даже после ругани с отцом… Так почему — сейчас? Завернув за угол соседнего дома он остановился и прислонился затылком к стене. Дыхание надрывалось, будто он пробежал марафон. А в глазах так жгло… Это всё ледяной ветер. Конечно, ветер… И что теперь? Наверное, впервые в жизни Дима действительно не знал, что ему делать. Вдруг свет фар больно ударил по глазам, остановившись прямо напротив. Прищурившись, он всмотрелся в номер. Ну конечно. Отец не мог оставить его без присмотра. Его, маленького, несмышлёного идиота. Помедлив секунду, парень сел на заднее сиденье, мимолётно кивнув отцу. Тот так же сдержанно кивнул в ответ и прибавил температуру в салоне. Они ехали домой.