Он не Жираф

Урок алгебры, мягко говоря, не задался с самого начала. Даже раньше. С перемены, если быть точнее. Потому что эта гребаная ошибка вслух распричиталась о том, что не успела решить последнюю задачу. Диме захотелось смеяться в голос. Ведь это было элементарно, даже для какого-нибудь восьмиклассника. Хотелось громко на весь класс сказать: «Ну вы посмотрите на эту дуру! У неё проблемы с таблицей умножения». И чтобы потом все ржали, а в особенности он. Парень даже поднял глаза на одноклассников, в надежде увидеть, что кто-то уже и впрямь смеётся. Но вместо этого, чуть ли не вся мужская половина класса стала наперебой пихать ей свои тетради. Конченые. Дима почувствовал, как скрипят его зубы. Сердце вдруг затарахтело, как припадочное. Он сжал ручку настолько сильно, что оставалось только удивляться, как она не лопнула и не проткнула его ладонь. Нет ни одной объективной причины стрессовать. Ни одной грёбаной причины. Но Дима почти задыхался. Кто-то из уродов навис слишком близко, и Дима еле удержался, чтобы не схватить его за шкирку и не выпихнуть в окно. Сука, хули ты так лыбишься? Дал списать недоразвитой? Это тебя так радует? Или надеешься, что перепадёт? И где сейчас её вечная свита? Где безмозглая дылда и верный паж, гений математики? Сидели бы тут втроём со своими тупорылыми шутками и как всегда бесили. Уж лучше, чем отгонять от себя мысли о массовом избиении всех этих упырей, пускающих слюни. Что, суки, рассмотрели теперь? Дрочите небось, на тот ебучий костюмчик с ебучего маскарада? Рассказать вам, говноедам, чем она потом в коридоре занималась? Со мной. Со мной, блять. — Малыш, я погуглила, рядом с той виллой есть коралловые рифы! Я так скучала по дайвингу. Голос Алины раздражал хуже скрипящего по стеклу железа, но хотя бы немного смог отвлечь от этих мыслей, заебавших его до полусмерти. — Круто, зай, — глухо отозвался он. — Ты же понимаешь, что это значит, милый? — елейным голосом пропела Алина и хихикнула, — мне нужен новый гидрокостюм! Как же ему остопиздели эти магазины. Сколько ещё нужно зачеркнуть блядских палочек на стене, пока она, наконец, не съебнёт со всей своей тучей шмотья? Обычно раздражающая трель звонка, сейчас почему-то порадовала. Все хотя бы расселись по своим местам. И он смог на какой-то миллиметр ослабить хватку на своей ручке. — Здравствуйте! — гаркнула математичка, — проверяем домашнее задание. К доске с решением марширует Сахнова. Сто седьмая задача. По тяжёлому выдоху справа от себя Дима понял, что списать она не успела. Он подавил злорадный смешок. Нехер было зубы скалить с этими ебланами. Парень уставился в свою тетрадь. Решение идеальное, как и всегда. Конечно, он же не из класса коррекции, как некоторые… Перелистнул страницу, ещё одну. Порылся в пенале с принадлежностями. Прошёлся глазами по настенным плакатам, но взгляд против усилий поднялся туда, к доске. Сфокусировался на напряжённых пальцах, сжимающих маркер. Он знал, какими они были на ощупь. Точно так она держала мяч, когда он подошёл к ней сзади… Сука, не вспоминать! Дима с шипением вдохнул. — Комментируй ход решения! — пролаяла математичка, к счастью, заглушив его вдох от всех, включая Алину. — Ну… здесь мы сокращаем синус икс. Послушайте же, какой у нее глупый голос. Глупый ответ. Он поднял руку. — Да, Дима? — училка посмотрела на него поверх очков. А другая, у доски даже не обернулась. Только ещё плотнее сжала пальцы на маркере. Правильно. Злись. Я не буду тут терпеть свист фляги в одиночку, пока ты развлекаешься со всеми этими оленями. — У Сахновой ошибка, — прям, как она сама. — Изначально неправильно списано уравнение. Там был минус синус икс. Дима мысленно отбил себе пять за интонацию, с которой произнёс это. В меру холодно и слегка брезгливо. Он знал, прекрасно знал «особое» отношение математички к этой альтернативно одарённой. И пытался не думать, как мелочно это выглядит. Просто поправка от одноклассника. Ничего больше. Он же не дебил, хотеть, чтобы она развернулась, чтобы сказала ему что-нибудь такое дерзкое, чтобы... блять, хоть как-то отреагировала. Не дебил же он... — Ммм… — протянула математичка, — да, Сахнова, действительно… Ну на ход решения это не повлияло, в данном случае. Исчисления проведены, в целом, верно. Так что четыре тебе за невнимательность. Садись. Какого хера он не успел снова уткнуться носом в тетрадь, до того, как она пошла к своей парте, глядя прямо ему в глаза. Какого хера… Нет. Черт, нет. Отвернись. Дура! Пожалуйста, отвернись от меня. Иначе всё опять полетит к чертям. Самое время сделать это сейчас самому! Давай. Давай, же! Просто перевести взгляд со скучающим видом. Улыбнуться Алине, хоть что-то, ну! Привычный фасад, Дима. Она ошибка, Дима. Ты уже всё для себя объяснил! Не проваливайся туда снова. Отвернись первым. Отвернись! Какие же дебильные у неё глаза. Какие же, сука, дебильно-идеальные глубокие глаза. С потемневшим ободком вокруг злых зелёных радужек. Да, блять, как вообще можно было родиться с такими глазами? ­Через какую-то вечность она села за свою парту. Он так и не смог отвернуться первым. *** «Вот этот, кажется достаточно тяжёлый…» Фея всерьёз задумывалась запульнуть в кудрявую голову Аннушки кособокой статуэткой гнома, который стоял прямо на подоконнике кабинета психологии в опасной близости от её руки. Потому что эта придурочная тупо молчала. Знала, что происходит. Ну, или явно догадывалась. И молчала. Последний раз они виделись больше трёх месяцев назад. Как раз перед этим новогодним говномаскарадом. Весь оставшийся срок Фея её просто-напросто игнорила. Хотя, по правде сказать, скорее избегала и боялась этой чёртовой Ванги с её проницательным взглядом и вопросами «напрямую». Но девушке, конечно, больше нравилась формулировка «игнорила». Как-то, впрочем, та поймала её в коридоре и сказала, что, конечно, ничего не скажет математичке, но надеется, что Фея сама придёт, когда почувствует, что «настал момент разобраться в сложностях». На деле «момент» состоял в том, что Тоха со своим сиамским близнецом, по совместительству девушкой, по совместительству их общей подругой, под две руки затолкали её в этот хренов кабинет. Потому что: «Ну нельзя же себя так изводить какой-то игрой» «Да просто представь, что это часть тренировки» «Может у неё есть специальные психологические штуки для спортсменов» И да, был бы смысл, если бы истинная причина её невроза состояла именно в этом. Почему-то Фея наотрез не хотела признавать, что её друзья не слепые полудурки, которые прекрасно осознают, что дело совершенно не в игре. — Ну и… — Фея помолчала, ожидая реакции, — я тут сама должна себя… отпсихилогизировать? Аннушка, наконец, оторвавшись от своих очередных дебильных списков, изогнула бровь: — Отпсилоги… что, прости? — спросила она каким-то очень холодным и отстранённым тоном. — …зировать! — Рявкнула Фея, хватая воздух около косого гнома. — Мы начнём или нет? Мне одной это надо что ли? Чёртов гном. Каких-то пять сантиметров, и Аннушка бы уже была на пути в черепно-мозговое отделение. Вот у кого следовало бы поучиться навыкам игнорирования. — А что, мне? — и дура снова уткнулась в свои бумажки. Фея открыла было рот, но, хапнув воздуха, замолчала. Моргнула пару раз для верности. Перед ней всё ещё пресвятая, блаженная психологичка? Даже под стол заглянула, чтобы удостовериться, что та, по-прежнему, в дебильных невестиных туфлях. Покосилась на гнома, прикидывая, почему тот ещё не летит. И вскочила с места, подхватывая сумку: — Я пришла на отработку! Фея думала, что снова рявкнет со злостью или хотя бы претензией. Напугает эту чудовищно спокойную идиотку. Но вместо этого с ужасом отметила, как дрогнул собственный голос. А в горле ни с того ни с сего вырос ком, размером с ту самую тяжеленную статуэтку на подоконнике. — Но я просила тебя прийти не на отработку. А только, в том случае, если ты почувствуешь, что тебе это необходимо, — тон Аннушки был нейтрален настолько, что просто проломить ей череп показалось мало. И Фея швырнула сумку на пол. Максимум агрессии, минимум урона. Ноль черепно-мозговых. Но да, блин, кажется, сейчас это необходимо. И её губы задрожали. Фея никогда не плакала при ком-то. Никогда за долгие годы. Друзья? У них это было как-то… Не принято, что ли. Любую проблему или даже беду можно было зашутить. Заесть пиццей. Запить фирменным чаем. Не размусоливая и не жалея друг друга. Никаких соплей и сюси-пуси. За это она их и ценила. И дальше будет ценить, конечно, только сначала нафиг убьёт за то, что они её сюда затащили. Родители? Об отношениях с отцом она плохо помнила. Кроме самых счастливых моментов в жизни, которые со временем стали совсем смутными, посерели. Как тот подкидывает её на руках, забирая на мотоцикле из детского сада. Как крутит на пальце баскетбольный мяч, а ей кажется, что её папа волшебник, не меньше. Как он, именно он, впервые называет её так: «Моя Фея». Но вот один момент по сей день застрял в её голове. Детально. Отец обнимает её, напоследок, говорит что-то про свободу и рыцарей дорог, а потом садится на мотоцикл и растворяется в клубах дыма. А она несётся за ним по грунтовой дороге и кричит, размазывая по щекам черные от пыли из-под колёс, слёзы. Ту фразу, с которой она всё ещё иногда просыпается на скомканной постели. «Папочка, не уезжай! Папочка любименький, останься! Я больше никогда не буду ломать твои вещи!» Фея ненавидела запах дизельного топлива и кожи. Ненавидела. Но лет до пятнадцати тайком доставала папину косуху с дальней антресоли. Куртка пахла плесенью и затхлой пылью. Но сознание умеет создавать иные запахи. Фея это усвоила это уже тогда. В тот день, когда папа умчался за беззаботной байкерской жизнью, она потеряла сразу двоих родителей. Будто невидимая щеколда накрепко закрыла дверь между ней и мамой. Не стало вечерних просмотров любимых мультфильмов, веселых прогулок в парке и катаний на плюшках с заснеженной горки. Не стало и мамы. Не физически, нет, боже упаси. Просто они перестали общаться. Мама ушла в себя, выбрав в спутники вино и разведение карманных собачек. Сколько их было? Наверное больше пятнадцати за эти годы, потому что повязывать бантики им на ушки для мамы оказалось важнее, чем следить за их здоровьем. Так и с ней, с Феей. Иногда мама будто выплывала из своего анабиоза, и в её глазах можно было различить жидкую тень прошлого. Но и тогда она спрашивала, в основном, зачем дочери все эти бесформенные кофты, ведь они с папой купили ей столько нарядных платьев. Фея улыбалась и говорила, что в толстовках удобнее и теплее, и что у них огромные карманы. Это успокаивало маму, она улыбалась в ответ и снова погружалась глубоко в себя. И конечно, не знала, что по ночам её дочь плачет в подушку, ведь все эти платья были куплены минимум десять лет назад и налезут разве что ей на голову. Фея научилась не привязываться к маминым щенкам, и даже не запоминать их по имени. Потому что они слишком быстро умирали. А потом в их жизнь снова ворвался отец. Влетел во двор с рёвом мотора и визгом колёс. Без предупреждений. И конечно же, без извинений, зачем ему. Просто «Вот это моя Феечка вымахала! Угостите путника чаем?». В тот день Фея выкинула весь хлам с антресоли, включая папину куртку. Она отчетливо помнит, как дребезжал носик чайника о фарфоровую кружку, когда она наливала заварку. Имбирь, мята и апельсиновая кожура. Любимый мамин сервиз, из которого они не пили даже по праздникам. Куда без этого. Но ей не хотелось порадовать отца. Она действовала на автопилоте, понимая две вещи. Первая — это другой человек, хотя внешне, казалось, ничуть не изменился. Не тот это человек, что катал её на руле своего байка. И вторая — не тот, с кем оживёт мама. Сбылось отчасти. Он снова пропадал, уже на меньший срок, а возвращаясь и беря в компаньоны маму, которая в эти моменты выглядела почти нормальной, строил из себя строгого папашу. Пытался отчитывать Фею за двойки, строго следил за её распорядком дня, ведь «у подростков не должно быть ни одной свободной минуты, иначе они дуреют». «И становятся байкерами», — мрачно додумывала про себя Фея, но почему-то подыгрывала им. Жила во всем этом фарсе, ощущая иллюзию настоящей семьи. Исправляла некоторые оценки, помогала матери с собаками, готовила завтраки, копалась в отцовском мотоцикле. Зачем-то верила в их запреты. Даже как-то убедила себя, что родители лишат её баскетбола, если она завалит контрольную. Как раз тогда, когда дебильный Жираф помог ей с той самой контрольной. Как тизер к кинофильму в голове пронеслись сюжеты. Столовая и пюре на толстовке. Их класс и брошенный стул. Кинодень в больнице. Шарф на стуле в её комнате. Маскарад и дежурство в коридоре. Лестница. Баскетбольный зал. Чертов Жираф. Хоть где-то в этом мире есть место, которое она бы помнила без него? Первая солёная дорожка, расчертившая феину щёку, почти поразила её саму. Вторая нашла путь гораздо легче. А третью она попросту не заметила, намеренно отвлекаясь на боль в закушенной губе. «Нельзя плакать при других, Алёна! Нельзя, они начнут жалеть». Этому тоже когда-то её научил отец. Она больше не верила его словам. Всхлип, вырвавшийся из груди удивил Фею не меньше, чем Аннушка, которая с круглыми, как блюдца, глазами, в два счета оказалась рядом и что-то порывисто сказала. Но Фея уже не поняла. Будто со стороны услышав, как рыдает в голос. Почти как тогда, теряя единственного близкого человека. Как будто ей снова семь, и она думает, что папа уходит, потому что она разбила его любимую кружку. Или как будто стоит у окна. Курит. Впервые за миллион, кажется, дней. И несмотря на два этажа высоты, ей кажется, что человек — предатель -, которому не должно быть больно, похоже, чувствует то же, что и она. Она сама не поняла, как и когда, но осознала себя в моменте, когда Аннушка её обнимала. Фея не видела её лица, только чувствовала, как спину гладят мягкие ладони: — Говори сейчас, — голос психологички сорвался, — кричи, если хочешь. Никого в школе нет. Только не молчи. Она единственная знает… Знает хоть что-то, билось в голове. Но убеждать себя было уже не ко времени, потому что слова сами собой вырывались из её горла: — Зачем он так со мной?! — она и вправду кричала. — Я так больше не могу! Не хочу так! Почему он издевается?! Горячий и колючий комок в груди жёг, давя на все органы. Выдавливая из внутренностей эти всхлипы и эти слова. — Что я ему сделала?! Почему он каждый раз так поступает? Я его ненавижу! — Алёна, — сдавленный голос Аннушки отдавался куда-то в плечо, — о ком ты говоришь? А о ком? Фея не понимала. Мысли о двух людях настолько по-крысьи сплелись хвостами в её голове, что она, правда, не знала. — Об отце? — подкинула один из вариантов психологичка. И Фея за него зацепилась, карабкаясь по этой ниточке из последних сил. — Да! Этот вариант, кажется, был проще. Проще? Господи, столько лет она жила с этой болью, но сейчас вдруг она действительно оказалась проще, чем другая. — Алёна, — психологичка обхватила её лицо руками, — самый главный человек в твоей жизни — это ты! Никто этого у тебя не отнимет. Всегда выбирай себя! И если он… — Аннушка покусала губу, подбирая слова, — поступает неправильно… То он не тебе не нужен, кем бы он ни был! Кажется, они обе тут говорили не об отце. Чёртова Ванга. Фея отстранилась. Утерла нос рукавом толстовки, постепенно приходя в себя. Сипло усмехнулась, уцепив взглядом толстую статуэтку гнома. — Вот это я тут устроила, — развела она руками и, для убедительности, усмехнулась ещё раз — надеюсь тебе платят сверху за катаклизмы, вроде потопа. — Не надо так, — горько покачала головой Аннушка, — я за тебя переживаю… Пожалуйста, приходи сюда, если это снова будет необходимо. Фея кивнула. Нахмурилась. Попыталась придумать шутку. Но вместо этого снова кивнула и почти беззвучно сказала: — Спасибо. И вышла из кабинета. *** Дима слонялся по пустым коридорам школы. Под предлогом, что ему надо остаться на консультацию с Дэном, сбагрил Алину домой. К себе, к сожалению. Клятвенно пообещав, что после — они поедут за чертовым гидрокостюмом. Как она проглотила этот спектакль с консультацией, оставалось только догадываться. Они оба прекрасно понимали, что любого педагога в этой школе, Дима мог бы проконсультировать сам. Но в голове просто не было места, чтобы анализировать ещё и это. На деле, он просто хотел успокоиться. Дома, где его комната теперь напоминала какой-то беспощадно безвкусный рынок, собрать себя в кучу уже не получалось. Дожили. Хотя, что уж там комната. Иногда хотелось покинуть собственное тело и хоть сколько-то пожить без того крючева, что в нём происходит. Даже интересно было бы посмотреть на себя со стороны — выглядит ли он снаружи настолько же хуёво, как ощущается это внутри. Или всё ещё держит марку в лучших заветах отца. Но ему надо. Надо-надо-надо принять какое-то решение. Опять. Убедить себя в чём-то в очередной раз. И плевать, что нихера у него не получается. И плевать, что никакие убеждения и самоугрозы не работают. Должен же быть какой-то путь. Потому что так… Так, блять, больше было нельзя. Невозможно. Бегать по этому замкнутому кругу, где он снова находит какое-то очередное оправдание, одно хуже другого, а потом чувствовать, как всё идёт по пизде, от одного взгляда на её глаза. Или на пальцы. Или на шею. Или на губы. Да, грёбанный боже, ему уже не надо было специально смотреть на неё. Это почти смешно. Было бы, если бы не напоминало какой-то синдром из психиатрии. Каждая минута в школе напоминала адовый внутренний поединок. Не смотреть. Не думать. Не вспоминать. Не чувствовать. Но он всирал его. Каждый ёбаный раз. Он постоянно находил её в толпе, потому что её дурацкие волосы — это долбаный маяк. Таких лёгких и светлых в этой школе нет ни у кого. Постоянно ощущал, что голову ведёт вслед за ней, как будто она, проходя мимо, даже, сука, не взглянув в его сторону, прихватывала его пальцами за подбородок и пыталась свернуть шею. Далеко там до шизы, а? Дима поднял стеклянные глаза. Уставился на вывеску. «Кабинет психолога» Как он вообще оказался в этом крыле. А, что если… Нет-нет-нет, нахуй надо. Была у него когда-то парочка таких мозгоклюев. Всё стрепали отцу. Всё, до единого слова. Может, конечно, потому что они разговаривали с ним за отцовские деньги. А эта Анна Сергеевна была вроде вполне нормальной. По крайней мере тогда… в больнице ему так показалось. Была не была. И он взялся за ручку двери.