Он не Жираф

— Эй, ты слушаешь вообще? — Конечно, — Фея подскочила на месте. Напряженные пальцы обожгло чаем «Конечно». Идиотское слово. Почему-то именно с ним она постоянно врёт своим друзьям. Антон покачал головой из стороны в сторону, а Девяностые просто с громким выдохом зарылась в собственные ладошки. — Фея… Мы же не дебилы… — Ой, вот только не становитесь одной из этих пар, у которых «МЫ решили», «МЫ подумали»… — попыталась она было перевести тему и улыбнуться, но закусила губу, наткнувшись на непривычно серьёзный взгляд Девяностых. — Алён… Видимо, её дела и вправду идут хреново, если даже Девяностые вместо обычного «Брат», вдруг называет по имени. — Ты себя в зеркало видела, скажи пожалуйста? Что происходит? Видела, кстати. Буквально вчера, когда целый час всматривалась в своё лицо. В чужое, если вернее. Чьё-то совершенно незнакомое лицо с лихорадочно блестящими глазами и вспухшими губами ярко-красного цвета. Почему так? Дайте-ка подумать… Первый поцелуй. По-настоящему, не правда ли? С Жирафом, верно? Первыйнастоящийпоцелуй. С Жирафом. Вечером на формулировку этой будто бы простой фразы ушёл примерно час. Или сколько там, потому что время напоминало вязкую неприятно-тёплую грязь, которая медленно стекает по разным частям тела. Её тела? Или не её? Потому что своё она умела контролировать, сколько себя помнила. Когда-то она представляла себе первый поцелуй с парнем. С каким-то абстрактным просто-парнем. В её сознании это было что-то милое, лёгкое и романтичное. С лёгкими смущёнными улыбками, несмелыми объятиями и тёплыми словами после. Что-то… Ну что-то хотя бы теоретически понятное. Как в фильмах, которые она совершенно не любила. Но вчера… Неизвестно, как это объяснить и в чём именно дело, то ли в ней самой, то ли в идиотском… Жирафе. Просто в один момент рядом с ним это происходит: воздух начинает заряжаться. Превращается в кисель. Густеет. И это кислородное голодание вдруг съедает всё за долю секунды — здравый смысл, инстинкт самосохранения, красный сигнал тревоги, который кричит: « Стой! Фея, стоооой, опасная территория». Не остаётся ничего. Только странный и дикий жар внутри, который горячо лижет всю её целиком. Самое ужасное, что она когда либо испытывала. Ужасное и… Миллиард мыслей в голове. и одна — главная. Зачем это ему? Он ведь издевается, верно? Мучает её, мстит в конце-концов. Не может же он и вправду… Что «вправду», тупая ты идиотка? О чём ты постоянно не даёшь себе додумать? В голове в ту же секунду запестрили фразы. Его фразы, брошенные ей тогда, на лестнице: «Да мне похер, понял? Тискайся, всё остальное, всё, что угодно» «советую не трогать всякий… уродский ширпотреб, который желает полапать вся школа» Вот и доказательство. Она — ширпотреб. Захотел — полапал. И то, что он чёртов аристократ, не делает её избранной. А она даже не сопротивлялась. Всё что она сказала, жалкое: «Жираф». Его это уже даже не задевает. Она хотела остановиться. Правда. До последней секунды, пока это было её тело. Фея никогда так не ощущала его — своё тело —, жила в нем и жила. А тогда чувствовала плечи, спину, две руки, каждый палец. А всё потому, что они соприкасались с Жирафом. Плотно так соприкасались: его жар долбил прямо ей в спину через футболку. Сам он застыл как камень, сплошные напряженные мышцы. А её, кажется, колотило. Окончательно всё пошло к чертям, когда она воткнулась в его взгляд. Прямой, на губы. Без любого второго смысла, который ей бы хотелось сочинить прямо сейчас. Она видела, о чём он думает. И тело предательски сдалось, оставив её без оболочки — плыть тёплой и податливой субстанцией за ощущениями, которые она никогда не испытывала. Которые не знала, что воообще способна ощущать. Инстинкты, первобытность, желание. Господи, неужели это всё про неё?.. А ещё страх. Но не тогда… а потом, наедине со своим отражением. Отчаянно хотелось забыть, выкинуть из памяти, как дурной сон. Да хотя бы просто отвлечься, господи. Но… Как? Как вообще возможно думать хоть о чём-то, когда твои мысли… Эти мысли, которые забирают тебя всю, похищают из реальной жизни и терзают безостановочно. И один вопрос. Что дальше? Не в смысле, «что дальше с Жирафом?», а вообще. Ну вот просто — как теперь быть? Существовать дальше, после всего этого. Потому что теперь всё — вертелось вокруг него. Фея больше не могла спокойно ненавидеть, делая вид, что его нет. Он был. Был, выделяясь из всех, кого она знала когда-либо. Это неправильно. Фея попыталась подобрать слово. Аморально. Или что-то вроде того. Что из этого она могла рассказать друзьям? Что она, оказывается, вообще не способна себя контролировать? Что она целовалась со своим врагом? То, что это произошло — снова? Или то, что ей это… понравилось. Слышишь? — спросила она себя. — Тебе понравилось. Лучше бы она снова не дала себе додумать. Господи, как же она ненавидит его. Как же она его ненавидит! Терять контроль ненавидит тоже. А с ним — теряла. Каждый чёртов раз. — Фея, пожалуйста… — друг заискивающе заглянул ей в глаза. Голос вкрадчивый и тихий, а её подбросило, как от электрошокера. Господи, эти двое точно упекут её в дурку. И будут правы. — Через три дня финал лиги, я переживаю, — ответила Фея, зацепившись за единственную причину, которая могла оказаться хоть сколько-нибудь похожей на правду. — Да слушай… — Я после травмы, Тоха… Антон поджал губы. Кивнул. Опять метнул взгляд на Девяностых. Та покачала головой. Не верят. Она когда-нибудь им объяснит. Честно. Когда-то найдёт в себе силы. — Ты же нам когда-нибудь объяснишь? — будто прочитала её мысли Девяностые. — Конечно, — улыбнулась Фея, ненавидя себя за это слово. *** — Зай, а вот с этими босоножками как смотрится? Дима вздохнул. Прикрыл глаза, пытаясь посчитать хотя бы до пяти. Просто для того, чтобы не рявкнуть, в конце концов, на Алину, которая носилась, примеряя вещи, приготовленные для поездки на море. Три тонны ебучих тряпок, которые притащил раб-водитель, теперь захламляли его комнату. Потому что Алине приспичило устроить для него дефиле из своих Мальдивских аутфитов. Будто бы ему не посрать. Он на секунду представил, как все эти Баленсиаги и Джузеппе Занотти летят из его окна смачным люксовым фейерверком. Стало почти смешно. Для полного счастья осталось заткнуть уши и послушать, как звучит мир без этого бесконечного пиздежа. Раз. Два. Три. Четыре… — Зая! Пять. — Да, отлично. Он даже не был уверен, что попадает в строчку, потому что сочинил только три фразы для ответа. Да, отлично. Мне кажется, это чересчур. Главное, чтобы тебе было удобно. И вставлял их в разном порядке, для приличия меняя слова местами. Больше всего, кажется, ей нравился ответ про «чересчур». Видимо, она воспринимала это за ревность, вызванную слишком откровенным нарядом. А на деле? А на деле он бы, наверное, даже не смог выдавить на лице печальную мину, если бы со своей пятизвёздочной виллы, она бы вернулась с каким-нибудь папиком. И вдвойне хреновей от того, что за эти мысли ему уже даже не стыдно. В кого он превращается? В кого? В того, например, чья девушка через пару недель сваливает на отдых без него, а он готов зачеркивать палочки на стене, в ожидании этого дня? Дурдом. В прямом смысле. Очередной комплект бикини вприпрыжку полетел в чемодан. Цок-цок-цок. Алина снова пронеслась мимо него, клацая каблуками по каменному полу. Домашние тапки на каблуках. Ебучий розовый меховой пиздец. И пиздец, как в духе Алины. Полторы тысячи баксов за два кроличьих трупа, свёрнутых в бантик. Как он раньше не замечал, что у неё совершенно нет вкуса и чувства меры? «Ты же любишь каблуки», выдала как-то она, вытащив этот шедевр мировой моды из брендового пакета. «Конечно», ответил он и сморщился, попытавшись выдать это за улыбку. Цок-цок-цок… Алинины кролики топают по полу, а Диме кажется, что ему по мозгам. «Ты же любишь каблуки»… «Любишь» Цок-цок-цок… И школьный коридор. И белые крылья. И жемчужное платье. И топот других каблуков. Цок-цок-цок… И уже удар баскетбольного мяча. И хрупкая шея. И взмокшие завитки волос. Дима почти со стоном выдыхает. Привет, он снова здесь — в этой трясине. Давно не виделись. Минут тридцать. Его личное болото. Его уже почти дом. В который раз он ловит этот злоебучий бэд трип. Состояние пузырящихся мыслей, где в каждом пузыре одно изображение. Одна. Дима плотно закрывает глаза. Пожалуйста, немного темноты. Спасительной. Никаких ассоциаций. Он до боли трёт веки, и почти матерится вслух. Остервенело цепляется взглядом за что угодно, лишь бы не за эти образы в голове. Чемодан с привычным принтом «я же обожаю Луивиттон, малыш», сумочка «Биркин, зайчик, ты меня балуешь», зелёный шейный платок... Он его не помнит. Этот платок совсем не ассоциируется с Алиной. Красивый такой цвет, глубокий. Почему-то снова вызывающий приступ кислородного голодания и звенящий шум в ушах. Глаза Феи практически такого же цвета. Только чуть темнее и насыщеннее. С тёмным ободком, когда она злится. Или смотрит на него. На его губы. Как смотрела несколько дней назад. Что, опять? Нет. Хватит этих «опять»! Нужно просто объяснить, хотя бы себе. Разложить по полочкам. Он это умеет. Научился, когда выбросил эту шапку с Жи… Когда выбросил эту дурацкую шапку. Справился тогда, и сейчас сможет. Он всегда и всё может. Герой! Супермен, нахер! Везунчик и любимец фортуны. Почти вымирающий вид, а Фея — просто-напросто громадная и жуткая ошибка в его безупречном королевском плане. В котором он — придурок в маске баловня судьбы. Жалкая отцовская копия. Он сможет иметь всё, стоит только захотеть. Кроме одного. Кроме одной. Ошибка. Почти, как спасательный круг. Хоть какое-то объяснение. Допустить, то, что он мог всего лишь запутаться и напортачить, легче, чем… всё остальное. Навещать её в больнице — ошибка. Слушать её музыку — ошибка. Помнить её запах - ошибка. И всё остальное — тоже. ОШИБКА. Вдруг шум в ушах отступает и он осознаёт, что вокруг могильно тихо. Может, удар хватил. Но ему откровенно похуй. Он бы этому откровенно порадовался. Дима фокусирует взгляд на своей девушке, которая, с ногами забравшись на захламлённый диван, снимает, похоже, видео-обзор для чата своих «подружек» с говорящим названием «Лакшери сучки». Розовые каблукастые чудовища лежат на полу. Что ж, хотя бы причина тишины становится понятной. Но ненадолго, потому что в неё врывается звонок мобильного. Дэн. — Слушаю, — отвечает Дима. — Дерьма покушаю, — взрывается хохотом трубка. — Приятного аппетита, — хмыкает Дима, с удивлением отмечая, что этот хохмач, уже не первый раз звонит весьма кстати. И, что уж греха таить, своими придурочными остротами, может хотя бы ненадолго приподнять его макушку из болотца. Дэн обиженно сопит, пытаясь, видимо, придумать ответ, но у него, кажется не выходит: — Похер. Слушай, го на игру в четверг? — К…какую игру? — пытаясь не акцентировать на своём внезапном заикании, мямлит Дима. Конечно, он знает, какая игра, господи. И нет, он не пытался найти повод, чтобы туда пойти. И готов поклясться, что ему не хочется сейчас улыбаться дебильной улыбкой. — Ну девчонки играют, забыл что ли. Ты же там на полставки тренер, — Дэн опять ржёт. Дима молчит. Даёт себе время. Чуть-чуть, чтобы снова найти объяснение. Это просто игра. Там ещё девять девчат, которым он и правда помог с техникой. Ещё девять. Это же не криминал. И это ничего не значит. — Да, слушай, забыл, — голос немного растерянный и слегка задумчивый. Именно так, как должна была звучать эта фраза, в той реальности, где он день за днём не съезжает башкой. Дима с каким-то мрачным удовольствием отмечает, что он всё ещё способен держать лицо, хотя бы в мелочах. Как же ты жалок. — Короче, в четверг после школы будь готов. Целую, сладкий, — напоследок ржёт Дэн и кладёт трубку. Дима кивает в пустоту. — Конечно, — зачем-то произносит в ответ, слушая гудки. Это ничего не значит. Он просто идёт поболеть за свою школу. И больше не допустит… ошибок. Мысль о том, что, согласившись пойти на игру, он её уже допустил, отпихивает от себя как баскетбольный мяч, который вальяжно прыгает по полу. Цок... цок... цок...