Моё упрямое счастье (18+)

От Сынмина его отвлёк запах: горела сирень. Её охваченные жадным огнём ветви стонали и звали на помощь, молили о помощи. Они звали. — Чан! Помоги! Это был голос Минхо. Он глухо звучал из противоположного конца коридора. И Чан рванул. Он никогда в жизни не бегал с такой скоростью. В мгновенье ока она оказался перед дверью и услышал поворот ключа, однако вместо того чтобы раскрыться, дверь вдруг дрогнула, как будто на неё что-то упало. — Минхо! Чан толкнул дверь и ворвался внутрь. То, что он увидел, заставило его закричать, зарычать от ярости. Ли Дону тащил на кровать безвольное, почти обнажённое тело его омеги: на Минхо была только разодранная рубашка от больничной пижамы. Дону рычал, страстно сжимая в руках юношу. На звук практически выбитой Чаном двери он обернулся, и тут же лицо его исказилось ненавистью и злобой. — Ты... — прошипел он. — Ты… Только поздно! Я трахнул его, понял? Теперь он мой! Он выпрямился перед Чаном с Минхо на руках. Бледное лицо юноши было покрыто кровью, сочащейся из раны на макушке и стекающей по отросшим волосам на руки Дону. — Отдай мне его, — едва сдерживаясь, чтобы не напасть, потребовал Чан. — Раз ты его трахнул, он тебе больше не нужен. Отдай мне его. В его груди клокотала ярость, поднимающаяся к горлу и не дающая дышать, его сердце заходилось в бешенстве от стука, кулаки были сжаты, а ноги напряжены. Он мог напасть — и победил бы. Он бы перегрыз горло этому ненавистному человеку, задушил его голыми руками. Но между ним и его яростью было бледное, беззащитное, обнажённое тело — тело его Минхо. И его закинутая назад голова давала доступ к хрупкому горлу и шее, на которую прямо сейчас жадно смотрел Ли Дону. — Нет. Страшно зарычав, Чан кинулся к нему. А старший между тем ловко развернувшись, кинул Минхо на постель и сам навалился на него, пытаясь достать до шеи. «Метка — это конец», — мелькнула мысль, и Чан вцепился в волосы и плечи Дону, оттягивая его Минхо. — Мой… Мой… Мой… — хрипел в его руках альфа, цепляясь пальцами за Минхо, лягаясь и извиваясь в руках Чана. — Не смей! Я убью! Я убью тебя! Не! Смей! Он с огромным трудом оттянул и откинул к противоположной стене Ли и встал перед постелью, закрывая собой Минхо. — Он мой. Я его первый. Я… всё равно получу его. А ты сдохнешь. Это я тебя убью. Как убил этого мерзавца Джисона. Как убил эту тварь Хёнджина. Они трогали моего Минхо. Они его получили. Его руки, его губы, его тело. Но я! Я у него первый альфа! Я поимел его, и он меня теперь не забудет! — Джисон жив. — Ненадолго. — Хёнджин жив. — Умереть можно по-разному. — А ты врёшь. Ты не смог его получить. Он чист, как и прежде. — Спроси у него, если он очнётся. Чан вдруг понял, что больше просто не может позволить этому существу жить. Эту опасную тварь надо было остановить. Только вот у Чана, кроме рук, не очень-то приученных к борьбе, ничего не было. Что же. Руки — тоже вариант. И он просто пошёл на Дону. Тот, взглянув ему в глаза, заверещал и попятился, быстро упершись в стену. — Не подходи ко мне! Я убью тебя! — Ну, давай. Посмотрим, кто кого. — Ты не посмеешь! Бедный студентик, нищеброд из детдома! Слабак, который проспал своего омежку и не смог ни разу его защитить! Я его лапал и целовал, пока ты валялся с пробитой башкой на лестнице! На что ты способен? У тебя ничего нет! — Ну что ты… — голос у Чана был почти задушевным. — У меня тут полная комната мебели. Я разберусь. Он поднял первый попавший ему под руку стул и с размаху швырнул в Дону. Тот не успел увернуться, и стул ударил его в грудь, задев лицо. Дону охнул и рухнул на пол. Чан схватил со стола вазу и швырнул её в лежащего на полу и стонущего альфу. Та попала ему в голову и расцарапала осколками лицо. Чан подошёл к нему и сел на него сверху, положив руки на его горло. Дону был в сознании, но расфокусированный взгляд и хрипение говорили, что он на грани. Чан медленно начал сжимать его горло. — Когда у меня ничего нет в руках, — хрипло начал он, — у меня всё еще есть руки. И это моё богатство сейчас стоит всего твоего, правда, Ли Дону? Старший, вцепившись своими руками в запястья Чана, яростно пытался их разжать. Он хрипел, его лицо налилось кровью. — Ты столько всего всем сделал, Ли Дону. Ты так богат. Ты сильный альфа — ты всегда так гордился этим. Но сдохнешь ты, как собака: я удавлю тебя, как гадину, недостойную жить на этой земле. Потому что ты и есть гадина. — Стой, не надо. — Голос у двери был спокойный и уверенный. — Отпусти, Чан. — Хо… сок… — прохрипел Дону. — У… бей… его… Чан поднял голову. Хосок хмурился, а в руках у него был пистолет, который сейчас смотрел прямо в лицо Чану. — Отпусти его. Ну же. Чан мучительно улыбнулся. — Нет, Хосок–ши. — Он сдавил горло Дону сильнее. — Можете стрелять. — Идиот. — Хосок нахмурился ещё сильнее. — Мне плевать, на моей совести и так несколько десятков смертей. Но я не хочу, чтобы твоя совесть обогатилась этим грузом. Отпусти. Здесь спецназ, его пришли арестовать. Он за всё ответит. — Нет, Хосок–ши… Нет. — Чан продолжал сдавливать горло Дону. — Я убью его лично. За моего Минхо. За моего Феликса. За Джисона. За Хёнджина. За Ким Сокджина… — Что с Джином? — торопливо перебил его Хосок. Чан горестно усмехнулся: — Его убили. По приказу вашего хозяина. Хосока закрыл глаза и сквозь зубы простонал. — Нет… — мучительно проговорил он. Чан снова перевёл взгляд на Дону и сдавил руки в последней хватке. Но доделать дело ему не дали. Хосок, коротко размахнувшись, ударил его пистолетом в висок, и Чан потерял сознание, заваливаясь на свою жертву. — Глупый мальчишка, — горько прошептал старший, оттаскивая его от Дону, который, сев, тяжело кашлял и с присвистом дышал. Чуть придя в себя, он прошипел Хосоку: — Я рад…. Рад, что ошибался. Убей его. — Он поднял взгляд на своего начальника охраны и остановился, снова закашлявшись — уже от ужаса. В глазах Хосока плясала бешеный танец тьма. Ни просвета. Ни свечного огонька. Ни капельки надежды. — Ты... Ты... — захрипел Дону. — Ты что… В этот раз удар Хосока был раза в три тяжелее, и голова Дону безвольно мотнулась, а сам он снова растянулся на полу. — Это за моего Ким Сокджина, — выплюнул Хосок. Он убрал пистолет в кобуру на поясе и за шкирку поднял Дону практически одной рукой. — Я провожу тебя, сука. Там тебя ждут. На распростёртого на постели Минхо и лежащего на полу Чана он даже не посмотрел.

***

— А что вы здесь делаете? Вы кто вообще? — Мм... какой милый омежка… А как пахнет… Обожаю манго… Сладенький… — Я задал вопрос. Это частная палата, так что… — А что же мы здесь делаем, Юнсон? — Ну, мы пришли позабавиться с альфой, а теперь у нас есть ещё и его нежный омежка. С кого начнём? — Держи его. — Куда же ты, солнышко? Такие волосы, так пахнешь… Как тебя зовут, моя прелесть? Смотри, Ёнги, какая у нас тут задница, просто десять из десяти. — Подожди, куколка, мы тут твоему альфе немного поможем не мучиться и займёмся тобой. Всё равно ты скоро составишь ему компанию, долго ваша разлука не продлится, верно, Ю? — Конечно, мы не будем разлучать таких милых влюблённых. Только вот трахнем тебя пару раз… или больше. А то помирать таким невинным — просто грех. Так как, говоришь тебя зовут? Отключай этого, Ёнги, а то скоро… Когда он говорил, что умеет драться и стрелять, то не врал. И справиться с двумя туповатыми и самоуверенными альфами, которые никак не ожидают от нежного и миленького невысокого омежки болевых на уровне красно–белого пояса дзюдо, в общем-то было несложно. И когда они, вращая от боли покрасневшими глазами тяжело дышали на полу, пытаясь осознать, что случилось, а он ждал охрану, на всех парах бежавшую в палату, то вспомнил о вежливости. — Я так и не представился, прошу меня простить, — обратился он к тому альфе, который был больше похож на человека в сознании. — Вы так настойчиво спрашивали. Меня зовут Уён. Чон Уён.

***

— Здесь все? — Пятеро убиты, семеро ранены. Остальные здесь, господин капитан. — Где Ли Дону? — Намджун-ши, мы его ищем. — Он главный, кто должен быть пойман! — Да, мы понимаем, мои ребята его найдут! — А вот и Ли Дону. — Хосок… Как ты… Где ты его… — Там внизу в двух комнатах дети, за которыми ты должен был следить, Намджун. Но ты не справился. Один с травмой головы, одного... мне пришлось долбануть пистолетом, потому что он вообразил себя Зорро, один в глубоком психологическом трансе из-за грубого обращения в течку. Четвёртый вроде как выглядит нормальным. Пока. — Капитан! — Да, я слышал, сейчас прикажу ребятам, они заберут и помогут. — Хосок… я… — Пистолет! Ли Дону стрелять умеет. Научился ещё в юности. И сейчас он держит на мушке Намджуна, вырвав у Хосока из-за пояса пистолет. — Это всё ты, старый блядский бета, — шипит он. — Это всё ты виноват! Если бы не ты, ничего бы этого не было! Сдохни! Выстрел вспарывает воздух и сопровождается двумя криками: — Нет! — Хосок! Хосок тяжело падает к ногам Намджуна. А тот, не обращая внимания на Дону, который верещит извивается в руках скручивающих его бойцов, падает на колени и неверной рукой трогает стремительно бледнеющее лицо Чона. — Нет, нет, нет, нет, Хосок, нет, зачем, нет, подожди, нет… Хосок смотрит уже мутным взглядом на свою ладонь в крови. — Жаль… что… не дал... убить... — Хо, пожалуйста, прошу, не говори, сейчас, сейчас… помогут… тебе помогут… Эй! Где скорая? Врача! — Джи… сона…. Она за… брала… маль… чи… ка… — Нет, нет! — Горячие, злые слёзы текут по щекам, никогда не знавшим слёз. — Хо! Не смей умирать! Нет смей... Прошу... Зачем? Зачем ты, господи?! — Он… Он… лю... бит… тебя…. Ты… должен… жить… для него… Не… подведи… меня… хо…тя бы… в э… том… — Нет! Хосок! Открой глаза! Открой! Нет! …