Stormy night

      — Зима в этом году тёплая, верно?       Дазай уставился на отца, удивлённо моргая.       — Относительно, — ответил он осторожно, — Хотя я не совсем понимаю, как это связано с моим докладом.       — О, никак, — красновато-фиолетовые глаза, которые до этого задумчиво смотрели в пол, обратились к подростку, — просто подумал, что погода хорошая, а я уже давно не охотился. Составишь мне компанию сегодня вечером?       Осаму замер в недоумении. Мысли судорожно завозились в голове. Чего добивался Мори? Он хотел обсудить что-то, что нельзя было обсуждать в пещере? Или… это было наказание? Но за что? Дазай не совершал никаких ошибок в последнее время. Он вообще почти не совершал ошибок.       Он внимательно вгляделся в лицо отца, но это мало помогло. Он никогда не мог понять, о чём думает Мори.       — Боюсь, у меня уже есть планы на сегодняшний вечер, — медленно ответил Осаму.       Это не было ложью. Сегодня он должен был встретиться с Чуей. Они не виделись уже неделю, и волк с нетерпением ждал вечера.       — Вот как, — вожак склонил голову набок, — и какие же?       Мысли забегали ещё с ещё большим отчаянием.       — Я планировал опробовать новый способ самоубийства, — ответил Дазай с улыбкой.       На некоторое время в пещере воцарилась тишина. Подросток невозмутимо встретил взгляд отца.       — Понятно, — мужчина прикрыл глаза, скрывая их выражение, — что ж, тогда вернёмся к делам.       Дазай кивнул с тайным облегчением.       — Ну, с докладами я закончил. В остальном никаких происшествий, — он покопался в памяти и щёлкнул пальцами, — я только хотел спросить, ты уже выбрал нового наставника для Чёрных Ящерок?       Волки серьёзно относились к воспитанию молодняка. После подробного уничижительного отчёта, который Дазай сделал об осенней охоте, Мори несколько раз присутствовал на тренировках молодых волков, общался с ними и их родителями и имел довольно продолжительный разговор с их наставником. В конце концов того было решено заменить.       — Точно, я же не сказал тебе, — вспомнил вожак, — я уже поговорил с Хироцу, и он согласился обучать этих четверых.       — Хироцу? — младший волк непонимающе нахмурился.       Хироцу Рюро застал ещё двоих предыдущих вожаков и был самым уважаемым среди волков своего возраста благодаря мудрости и категорическому нежеланию уходить на покой ещё как минимум лет десять. Дазаю он тоже нравился, но…       — Разве не лучше было дать им кого-нибудь более строгого? — спросил он.       — Почему ты так думаешь?       — Их дисциплина отвратительна, — честно сказал Дазай, — нужен кто-то, кто сможет держать их в железных когтях.       Мори рассмеялся.       — Вот из-за такого подхода у тебя ничего и не получилось с Акутагавой.       Отлично, теперь отец решил задеть его самолюбие.       — Если бы ты как следует изучил этих детей, ты бы понял, почему я выбрал Хироцу, — продолжал взрослый волк, — но даже без этого… Тебе следует мягче относиться к младшим соплеменникам, Дазай. В конце концов, они дети, для них нормально играть в игры и совершать ошибки. Мы должны поддержать их.       Ах, верно.       Зима была тёплой? Ложь. Дазай чувствовал, как с каждым мгновением замерзает изнутри.       — Приму это к сведению, — словно бы со стороны, услышал он собственные слова, — Я могу идти?       Мори нахмурился. Так Дазай был прав? Отец пытался задеть его? Что ж, если и так, то Осаму хорошо умел скрывать свои слабости.       — Да, иди.       Парень развернулся и пошёл, но у самого выхода из пещеры голос вожака снова остановил его.       — Дазай, — Мори странно замялся, — желаю тебе хорошо провести время сегодня.       Дазай застыл, тупо глядя перед собой, прежде чем возобновить шаг.       — Ага.       Молодой волк ещё толком не успел спуститься в каньон, как к нему целенаправленно устремился Эйс. Дазай скривился, даже не пытаясь контролировать выражение своего лица.       — Я везде вас искал, — Эйс растянул губы в широкой улыбке, не обращая внимания на чужое недовольство.       Дазай был вторым в иерархии племени после Мори, но несмотря на подчёркнуто вежливый тон, поза Эйса была совершенно свободной — он никогда не горбился и не поджимал хвост — если не сказать, вызывающей.       — Что тебе нужно, Эйс?       Тот склонил голову, позволяя светлой чёлке полностью скрыть свой правый глаз, и улыбнулся ещё шире.       — Боюсь, я, как всегда, с плохими новостями.       Ну конечно же. Эйс был лучшим следопытом племени волков, на счету которого находилась большая часть обнаруженных ими за последние годы пожирателей. Что ему ещё могло понадобиться от Дазая? Подросток мысленно застонал. Он до последнего надеялся, что сегодня не будет никаких происшествий.       — Жаль, конечно, что ваши планы по контролю пожирательства снова не работают, — Эйс наигранно расстроенно отвёл уши назад, но почти тут же снова навострил их, — хотя у правой руки вождя ведь нет времени уследить за всем. Не волнуйтесь, зоркие глаза простых работяг всегда к вашим услугам.       — Ты явно не думаешь о себе так, Эйс, — Дазай холодно улыбнулся, — прекрати ёрничать и докладывай.       — Слово наследника — закон, — мужчина откашлялся, — я нашёл труп полёвки в восточном лесу. Подозреваю горностая, который недавно там появился.       — Почему?       Эйс поджал губы, явно раздражённый.       — Ну, горностай появился за пару дней до убийства, и все следы указывают на него, — мужчина дёргано пожал плечами, — наследник так недоверчив. Разве я не оказываюсь прав в каждом случае?       Дазай усмехнулся.       — У нас всё ещё есть множество нераскрытых случаев пожирательства.       Эйс напрягся.       — Эти случаи произошли задолго до вашего становления руководителем. Почему вы вдруг о них вспомнили?       Не то чтобы Дазай действительно был так озабочен теми давними происшествиями. Изворотливый пожиратель хозяйничал в лесу ещё во времена его детства, и его так и не поймали. Потом те убийства сошли на нет, сменившись менее изящными преступлениями других зверей, и к тому времени, как Осаму стал руководителем, все были твёрдо уверены, что неуловимый убийца навсегда ушёл в другое место. Дазай и сам так думал.       Но он не мог не возвращаться мыслями к этим происшествиям. Не теперь, после того, как услышал от Чуи о неизвестном волке-пожирателе, и тем более после того, как видел барана таким напуганным и расстроенным.       — Я вспомнил о них потому, — сказал Дазай вслух, — что ты был следопытом уже тогда, но, насколько мне известно, в этом деле совершенно не преуспел. Конечно, сейчас у тебя сплошная полоса успеха, но это не сделало тебя ясновидящим, Эйс.       — О, виноват, — старший волк снова расслабился, елейно улыбаясь, — но кто из нас не совершает ошибок? По крайней мере, мои не стоили жизни никому из соплеменников.       Осаму заложил руки за спину, намертво вцепившись когтями в собственные ладони. Мысль перегрызть Эйсу горло была как никогда соблазнительна.       — Я собираю отряд, — ровно заявил он вместо этого, — будь готов выдвигаться.       Лучше бы им всем поторопиться. Последнее, чего хотел Дазай, это пропустить встречу с Чуей.       Найти пожирателя оказалось до смешного легко — молодой горностай лежал прямо рядом со своей жертвой. Дазай решил было, что тот тоже мёртв, но при их приближении зверь поднял голову и осоловело захлопал глазами. Он что, спал на месте преступления?       — Это он! — крикнул Эйс и кинулся вперёд, прежде чем Дазай успел отдать приказ.       При виде его горностай вздыбился и застрекотал. Ведомый инстинктами, он метнулся из стороны в сторону, совершая сбивающие с толку кувырки и приближаясь к врагу, но на Эйса эта уловка не подействовала — стоило пожирателю оказаться в поле досягаемости, волк с резким рычанием сбил его с ног и вцепился ему в горло.       Что ж, видимо, собирать отряд не имело никакого смысла.       — Эйс, — он подошёл мужчине, который уже встал с земли и теперь отряхивал одежду и хвост от снега, — ещё одна такая выходка, и ты отправишься заниматься уборкой наравне с молодняком.       — Понял вас, командир, — Эйс растянул окровавленные губы в весёлом оскале.       Дазай усмехнулся ему в ответ. Он знал, что на самом деле это были пустые слова.       Горностай лежал на снегу, глядя в небо мёртвыми глазами. Он был совсем молод, может, на пару лет старше Дазая. Его шубка на ушах и хвосте была по-зимнему белой, но волосы сохраняли свой буровато-рыжий цвет, на щеке был шрам в форме креста. У мальчишки была вся жизнь впереди, но он предпочёл стать пожирателем: причинить боль травоядному, подвергнуть опасности хищников и в конце концов умереть. И ради чего?       Молодой волк всмотрелся в пустые глаза, пытаясь найти в себе хоть крупицу жалости, но не смог.       С телом жертвы уже привычно возился Эйс, оценивая повреждения.       — Похоже, нам повезло, — сказал он, когда командир приблизился, — он был один.       Дазай принюхался, и действительно не обнаружил ничего, кроме запаха горностая и самого Эйса. Он также осмотрел мёртвую, изрядно подъеденную полёвку. Его внимание привлекла большая уродливая рана на горле, и волк нахмурился и наклонился ближе, рассматривая смертельный укус. Что-то — что-то помощнее горностаевых зубов — глубоко врезалось в шею, так что можно было видеть проломленную трахею и белеющие шейные позвонки. Врезалось, а потом ещё терзало плоть, избавляясь от чётких следов и оставляя лишь бесформенные ошмётки мяса и кожи. Дазай приподнял голову трупа и ощупал затылок и заднюю часть шеи. Ничего.       — Я уберу тело, если вы закончили, — Эйс внимательно наблюдал за ним.       — Зачем тебе отряд, если ты всё делаешь сам, — хмыкнул Дазай, — может, ещё и мою работу будешь выполнять?       — Но что тогда будет с вами? — клыкастая улыбка старшего стала ещё шире.       Это были такие простые слова, но Дазай ни за чтобы не поверил, будто Эйс произнёс их ненамеренно. Потому что они скрывали в себе единственную горькую истину. Если Дазай перестанет быть правой рукой Мори, в племени для него больше не будет места.       — Конечно, если вы не торопитесь и не брезгуете, то вы можете убрать тело сами, — предложил Эйс.       Дазай не брезговал, но он определённо торопился избавиться от общества Эйса.       Когда он вернулся в каньон, коротко отчитался Мори и, отделавшись от каких-либо дальнейших вопросов, выдвинулся из лагеря в сторону мёртвого клёна, солнце уже начинало скрываться за горизонтом.       Дазай знал, что если не поспешит, то опоздает на встречу с Чуей — опять. Но даже если бы он хотел, он не смог бы заставить себя ускорить шаг. «Ах», — вдруг понял он, пока медленно брёл через поле, словно в трансе, — «Сегодня один из тех дней». Сейчас он не мог сказать, чувствовал ли он себя так с самого утра, или всё стало хуже после общения с отцом и Эйсом. В любом случае, он вряд ли бы заметил это раньше, слишком сосредоточенный на том, чтобы держать лицо и выполнять свою работу. В одиночестве это ощущалось яснее — это глухое чувство пустоты в его груди, эта тяжесть в его мыслях и во всём его теле. Такие дни стали реже и легче после того, как он встретил Чую — раньше он силой заставлял себя выбираться из норы и двигаться — но было бы глупо надеяться, что однажды они исчезнут совсем.       Но ничего, думал он, упрямо двигаясь сквозь снег. Ничего. Скоро он увидится с Чуей.       Всё будет в порядке.       Всё будет в порядке, потому что у него есть Чуя.       Даже если нет больше никого.       Даже если Дазай больше никому не нужен.       Несмотря ни на что, Чуя — его друг.       Это был один зверь, но это уже было больше, чем всё, на что Дазай мог надеяться.       Дазаю этого достаточно.       Он будет в порядке.       Чуя выдохнул облачко пара, переминаясь с ноги на ногу от холода. Тупой Дазай опять опаздывал. Это уже не должно удивлять барана, Чуя, может, и не был бы так раздражён, но была зима. Солнце уже село, вокруг было холодно и тихо, и большинство соплеменников Чуи прямо сейчас проводили время в утеплённых палатках и землянках, кутаясь в вязанные одеяла, попивая горячие напитки и болтая друг с другом, пока он отмораживал копыта, дожидаясь своего друга-идиота.       Ничего, у Чуи ещё будет возможность надрать волку задницу.       Для кого-то это могло бы прозвучать странно, но драки были хорошим изменением в их отношениях. И под драками Чуя подразумевал вовсе не те ситуации, когда он пытался побить бинтованного засранца, а тот только уворачивался, а настоящие (пусть и дружеские) потасовки, в которых Дазай принимал не менее активное участие. После всех тех откровений, которыми они поделились осенью, и искренних заверений Чуи в том, что он изменил своё мнение о хищниках, волк стал гораздо расслабленнее в его обществе. Так Чуя узнал, что уши и хвост Дазая на самом деле очень подвижны и что они отражают его настроение, что волк может издавать очень забавные животные звуки и что он довольно неаккуратно ест. И несмотря на свою худобу, он действительно хорошо дерётся (но Чуя скорее умер бы, чем признал это вслух). То, как Дазай использовал свои достоинства, как волка, в драке, и то, как он раз за разом всё больше выкладывался для победы над другом, было доказательством его доверия, и Чуя ни за что бы не отказался от этого.       Чуя тоже стал более открытым. Конечно, они всё ещё подкалывали друг друга и придумывали смешные прозвища — это то, что делало их самими собой — но это не значило, что они не могли поделиться своими переживаниями. Особенно это было необходимо Чуе. Он никогда и ни с кем раньше не делился тем, какой была его жизнь в племени с его точки зрения, как много на самом деле его расстраивало и беспокоило. Теперь он мог спуститься с Дазаем в подземные пещеры (они всё-таки обустроили их для себя, превратив в уютное укромное место с маленьким очагом, кучкой одеял и запасами еды) и выговориться за кружечкой чая или сидра. Или же, наоборот, просто помолчать — в конце концов, они могли понять друг друга и без слов.       Чуя всё ещё боролся со своими воспоминаниями, точнее — с одним единственным воспоминанием о смерти его матери. Он всё ещё иногда просыпался от кошмаров, но после того, как Дазай рассказал ему о пожирателях, эти кошмары стали более… приземлёнными, что ли. Волк в его снах больше не был первобытным злом. Он просто был ублюдком, убившим мать Чуи ради удовлетворения собственного извращённого голода.       Чуя всё ещё иногда терялся в чувстве вины — за то, что маленькому ягнёнку не было страшно в тот чудовищный момент, за то, что он не кричал от горя, как нормальный ребёнок, за то, что не попытался спасти мать, а просто сбежал. «И это спасло тебе жизнь», — сказал Дазай в последний раз, — «Ты был ребёнком, Чуя. Большее, что ты мог сделать для своей матери, это выжить». Что ж, когда Чуя думал об этом так, всё становилось легче.       Чуя всё ещё учился противостоять тем болезненным отношениям, что построил со своим собственным племенем. Учился выражать своё недовольство, учился видеть грань между реальной ответственностью и навязанными идеалами, учился бороться с недовольством и разочарованием, которые изливали на него его брат и друзья. Они были дороги ему, и баран всё ещё надеялся однажды донести до них свои мысли и желания. Но он также хотел быть счастливым.       Чуе предстояло ещё столько преодолеть, но он столько уже преодолел. Преодолел благодаря Дазаю.       Что, конечно, не давало тому право безнаказанно опаздывать.       Словно бы в ответ на его мысленное возмущение, послышался скрип снега. Чуя слегка сместился вглубь леса, чтобы его нельзя было увидеть с холмов — зимой не было ни высокой травы, ни густой листвы, так что необходимо было проявлять большую осторожность — и наблюдал за приближающейся фигурой, пока не убедился, что это Дазай. Тот пробирался сквозь сугробы, на ногах у него были те странные штуки, которые некопытные животные надевали, чтобы ноги не мёрзли — Дазай говорил, что это называется обувью. Волк также носил тёплую куртку, сшитую из шкур диких животных, которой Чуя тихо завидовал — ему приходилось надевать толстую шерстяную кофту под льняную куртку с пропиткой. А ещё, пусть барану и не нужна была обувь, но вот его не защищённые мехом уши приходилось беречь, так что он повязывал на голову полоску яркой тёплой ткани.       Дазай, похоже, не особо торопился: он шёл неспешно, движения его были расслабленными, даже ленивыми. Чуя раздражённо цыкнул, но выражение недовольства на его лице быстро сменилось коварной усмешкой. Он обошёл мёртвое дерево и тихо притаился в снегу под обнажёнными корнями. Он уже пытался таким образом застать Дазая врасплох в их самую первую встречу. Тогда это ему не удалось, но баран уже некоторое время общался с волком, и как знать, может на этот раз у него был шанс его провести.       Стоило скрипучим шагам поравняться со старым клёном, Чуя выскочил из своего укрытия и с криком «Попался!» повалил Дазая на землю. Тот с приглушённым воплем рухнул в снег и теперь круглыми глазами пялился на барана, который оседлал его бёдра и возвышался над ним, словно победитель.       — Ночная буря, неудачник, — усмехнулся Чуя.       Дазай не ответил.       — Ты бы видел своё лицо! — рассмеялся Чуя, — Такого ты не ожидал, да?       Волк несколько раз моргнул, словно бы слова другого мальчика не сразу дошли до него, затем ухмыльнулся.       — Ничего подобного, — возразил он, — я знал, что Чуя здесь.       — Имей смелость признать поражение, дерьмовый Дазай, — рыжеволосый скрестил руки на груди, — ты никак не мог этого знать.       — Хм, может и не мог… — на долю секунды лицо Дазая приобрело поражённое выражение, но потом тут же вернулось к гаденькой ухмылке, — если бы Чуя не оставил повсюду свои следы.       Чуя оглянулся в сторону дерева — и правда, отпечатки его копыт на снегу легко выдавали, казалось бы, умную ловушку. Баран почувствовал, как краснеет.       — Ты точно так же облажался в первый раз, оставив следы на песке вокруг дерева. Похоже, что маленький Чуя снова потерпел неудачу, — Дазай воззрился на него с притворным сочувствием, — не расстраивайся, для твоего маленького, раздавленного рогами мозга это уже большое достижение.       — Ха?! — возопил баран, — Ты кого глупым назвал, ублюдок?! И вообще, — он с усмешкой наклонился над другом, — раз уж ты такой умный, чего в ловушку попался, а?       Волк вместо ответа зачерпнул снега и одним ловким движением засунул его за шиворот Чуе. Тот возмущённо завизжал, и Дазай, пользуясь ситуацией, забарахтался, сбрасывая с себя противника. Но не тут-то было — рыжеволосый, быстро опомнившись, оказал ему яростное сопротивление. Некоторое время они катались по снегу, и в конце концов бинтованный снова оказался повержен.       — Чуя так жесто-о-о-ок ко мне, — надулся он, когда баран наконец отпустил его.       — А нечего было опаздывать, — Чуя с самодовольной улыбкой поднялся на ноги, — посмотри, уже совсем стемнело.       — И что? — Дазай устремил взгляд в небо, — Это будет хорошая ночь.       Чуя проследил за его взглядом туда, где с сумеречного неба им улыбалась убывающая половинка луны.       — Это правда, что вы, волки, теряете голову от луны? — спросил он с внезапным любопытством.       — Неа, — Дазай встал с земли и принялся отряхиваться от снега, — лунные ночи хороши для охоты, так что волков издревле связывают с луной. В остальном она на нас никак не влияет, — он помолчал и внезапно признался, — Хотя лично мне она кажется очень красивой. Ты когда-нибудь любовался полной луной?       — Да я не то чтобы ночной зверь, знаешь, — напомнил Чуя, — видел, конечно, и не раз, но чтобы любоваться…       — Ммм, — волк снова поднял взгляд на луну, — ты должен как-нибудь посмотреть со мной полнолуние. Это так красиво, — губы его тронула совсем лёгкая улыбка, — если умирать, то именно в такую ночь.       Его карие глаза казались почти серебряными в этот момент. Лицо Дазая сделалось задумчивым, как если бы мыслями он вдруг перенёсся далеко-далеко отсюда.       Чуе стало не по себе.       — Дазай…       — Ой, что это там? — навострив уши, волк вдруг уставился куда-то за его плечо.       — Где? — Чуя обернулся, но ничего не увидел.       Холодный и твёрдый предмет прилетел ему в затылок. Чуя снова повернулся к Дазаю — бинтованный засранец, бросивший снежок, с невинной улыбкой отступал в сторону леса.       — Дазай, — пророкотал баран и наклонился за снежком.       Тот, не дожидаясь атаки, рванул в чащу. Чуя с боевым кличем бросился за ним следом.       Зимний лес настолько отличался от леса летнего, что казался совершенно иным миром. Камни, тропинки, маленькие кусты — всё это оказалось скрыто под сугробами. Лишённые листьев, деревья сделались почти одноликими. Снег мерцал под светом луны и звёзд, и оголённые изогнутые ветви бросали на него причудливые, завораживающие тени. Было очень и очень тихо.       Испытывая бессознательное почтение к этой мертвенной тишине, Дазай с Чуей тоже притихли, крики и смех уступили место одному лишь дыханию. Словно тени, волк и баран бежали сквозь лес — так, будто бы весь этот бескрайний, холодный, таинственный мир принадлежал только им двоим.       Игра в снежки превратилась в безмолвное соревнование. Поначалу Дазай вырвался вперёд — пусть он и казался худощавым, но он был быстрым и выносливым, и регулярная охота позволяла ему поддерживать себя в форме. Но Чуя был упрямым и любил испытывать границы своих возможностей. Он не позволил себе отстать ещё даже на волосок, неотступно следуя за кончиком волчьего хвоста, а затем, сцепив зубы, сравнялся с Дазаем. Тот бросил на друга изумлённый взгляд, и баран ответил ему короткой усмешкой, прежде чем, сделав усилие, обогнать соперника.       А потом земля под его ногами внезапно ушла вниз.       С удивлённым воплем Чуя споткнулся и кубарем покатился вниз по снежному склону. Затем его выбросило на твёрдую поверхность, удар о которую вышиб из барана весь воздух, и он ещё немного проскользил вперёд, прежде чем остановиться.       Уф.       Чуя сел, дезориентировано моргая и тряся головой. Откуда-то сверху послышался хохот Дазая.       — Маленьким ягнятам действительно следует смотреть на дорогу!       — Заткни пасть!       Они оказались на заледеневшем озере. Вытянутой формы, с высокими берегами, оно, вероятно, когда-то было частью реки. Дазай и Чуя уже бывали здесь, но это был первый раз, когда они были вместе и зимой.       Чуя попытался встать на ноги. Сделать это было непросто — копыта скользили и разъезжались, и баран качался туда-сюда, будто травинка на ветру. Тем временем на лёд спустился Дазай и спокойно подошёл к другу.       — Какого?! — возмутился Чуя, — Почему ты не скользишь?       — Не расстраивайся, малыш, — Дазай с наигранный сочувствием похлопал его по плечу, — не всем дано быть такими грациозными, как я.       Зарычав, Чуя вывернул его руку и повалил волка на лёд. Не позволяя ему подняться, он схватил его лодыжку и дёрнул вверх, разглядывая обувь. Как и ожидалось, подошва была снабжена рядами небольших костяных крючков.       — Жулик, — фыркнул Чуя, бросая чужую ногу, — чтоб ты знал, я могу держаться на льду и без уловок. Мне просто нужно время.       Он сделал несколько маленьких шажков, потом, чуть разогнавшись, уверенно заскользил.       — Ууу, гадкий Чуя выпендривается, — заскулил Дазай, вставая и отряхиваясь.       — Завидуй молча! — с задором откликнулся баран, — Ты со своей дурацкой обувью так не можешь!       — Больно надо, — буркнул волк.       Чуя покружил рядом с ним, наслаждаясь своим преимуществом, потом, разгорячившись, устремился к другому берегу озера. Бинтованный побежал за ним, но теперь он уступал другу в скорости, поэтому быстро остался позади. Чуя со смехом разогнался и, почти подпрыгнув, стремительно заскользил вперёд на прямых ногах. Так он проскользил довольно долго, прежде чем всё-таки потерять равновесие и шлёпнуться на лёд прямо на задницу. Но Чуе было слишком весело, чтобы расстраиваться из-за такого.       Хохоча, как никогда в жизни, баран, слегка пошатываясь, поднялся на ноги.       — Чуя!       Он поднял голову и увидел Дазая, который нёсся к нему с расстроенным лицом, и это стало поводом для нового приступа смеха.       — Ты бы видел себя…! — выдавил он, хватаясь за живот.       — Чуя!!!       Что-то в голосе Дазая заставило Чуи замолчать, и как только он это сделал, он услышал.       Треск       Он почувствовал, как лёд под его ногами проседает.       Сильный удар сбил Чую с ног, отшвырнув в сторону. Треск сделался оглушительным, затем смолк. Когда баран поднял голову, он увидел пробоину и тёмную воду, на которой колыхались обломки льда.       Дазай исчез.       Вода вокруг была холодной и чёрной.       В последнее мгновение, проваливаясь под лёд, Дазай попытался уцепиться за край, но только порезал ладонь о кромку. Острая боль помогла ему удержаться в сознании. Он продолжал тянуть руку вверх в каком-то бессмысленном умоляющем жесте, хотя он даже не до конца был уверен, точно ли поверхность была в той стороне.       Волк сделал несколько движений ногами, подталкивая своё тело, и его когти столкнулись с поверхностью льда. Слепо поводив рукой, он уцепился пальцами за край.       Ах, это стремление к жизни было так не похоже на него.       Впрочем, многие вещи в нынешнем Дазае были не похожи на Дазая прежнего. Как минимум, прежний Дазай не бросился бы, сломя голову, спасать жизнь другому зверю. Значит ли это, что он стал лучше?.. Вряд ли.       Просто это Чуя.       Как странно.       У него заканчивались силы. Тело требовало воздуха, и Дазай плотнее сомкнул губы, из последних сил цепляясь за край и чувствуя, как сознание ускользает от него.       Впрочем, ничего страшного, если Осаму умрёт сейчас?       Это было так эгоистично с его стороны — возлагать на Чую смысл собственной жизни. Чуя должен двигаться дальше. Наладить отношения с семьёй и племенем… может, однажды он станет тем, кто помирит травоядных с хищниками… Такой зверь, как Дазай, был очевидно лишним в таком счастливом будущем. Он бы просто продолжал цепляться за Чую, как бесполезный груз.       Чуя, наверное, расстроится… но он не будет горевать долго. И никто больше… никто больше не будет плакать. Отец… Акутагава, Гин… старик Хироцу… кто-нибудь… Ах, он такой жалкий. Он сказал себе, что всё в порядке, но сейчас, через вереницу спутанных и вялых мыслей, он понимает… было бы здорово, если бы кто-нибудь заплакал над ним… как жалко…       Его глаза медленно закрылись.       Как же холодно…       Твёрдые горячие пальцы сомкнулись на его запястье и потянули наверх. Не помня себя, волк задвигал ногами, помогая вытянуть себя на поверхность и вынырнул. Холодный воздух обжёг горло, и Дазай, не видящий и не слышащий ничего вокруг, но всё ещё способный мыслить, усилием воли заставил себя контролировать дыхание.       — Дазай!       Чуя лежал на льду на животе, вцепившись в его руку, словно одержимый. Его пронзительные голубые глаза, большие, испуганные, блестящие от лунного света, глядели прямо на Дазая, и в этот самый момент этого оказалось достаточно, чтобы придать волку сил. Он выдернул вторую руку из воды и схватился ей за опору, когти противно заскрипели по льду. Тогда он потянулся вперёд и ухватился за рог Чуи.       Тот посмотрел на него с удивлением, но затем на его лице мелькнуло понимание. Он помог Дазаю зацепиться за второй рог и медленно пополз назад, помогая себе руками. Когда он вытянул волка до пояса, тот смог закинуть ногу на лёд и дело пошло быстрее. Наконец Дазай полностью выбрался из воды.       Они отползли подальше от пролома, затем поднялись на четвереньки и осторожно добрались до ближайшего берега.       Руки Чуи дрожали. Ему хотелось сейчас же схватить Дазая в охапку и никогда не отпускать, но он лишь сжал зубы. Волк был бледен и казался ещё бледнее в свете луны, его губы были плотно сжаты, и он молча смотрел куда-то в пустоту.       — Эй, Дазай, — окликнул его Чуя.       Волк заторможено нашёл его взглядом и ошеломлённо моргнул.       — Чуя?       — А кто ещё, идиот? — с нервным смехом ответил баран, старательно игнорируя внезапный жар в собственных глазах, — Когда в следующий раз решишь искупаться, убедись, что сезон подходящий.       Что он несёт?       Волк снова заморгал, прежде чем тихо хрюкнуть от смеха.       — Ты идти можешь? — пытаясь скрыть смущение, Чуя вернулся к более насущному вопросу.       Дазай помолчал, потом кивнул. Чуя внезапно подумал, что его глаза казались почти такими же тёмными и пустыми, как в их первую встречу.       Он помог другу подняться на ноги, и они вдвоём побрели в сторону ближайшего укромного места — подземных пещер.       Вскоре Дазая начала бить дрожь. Ночь, к счастью, была безветренной, но холод неумолимо просачивался сквозь мокрую одежду. В конце концов Чуя сорвал с шеи шарф, а с головы — повязку, и намотал всё это на волка. Он также позволил ему опереться на своё плечо, потому что ослабевший Дазай всё время спотыкался.       Тот хотел бы взять себя в руки, нацепить на лицо улыбающуюся маску и, сцепив зубы, вприпрыжку преодолеть остаток пути, но не мог заставить себя даже попытаться.       Оцепенение, охватившее его в воде, исчезло, но мысли остались, и теперь он мог со всей ясностью ощутить владевшее им отчаяние. Все мелочи, все детали сегодняшнего дня впивались ему в мозг. Составишь мне компанию сегодня вечером?

Желаю тебе хорошо провести время сегодня

Тёплые слова, холодный взгляд красно-фиолетовых глаз

Они дети, для них нормально играть в игры и совершать ошибки

Мы должны поддержать их

А кто поддержит его?

По крайней мере, мои ошибки не стоили жизни никому из соплеменников

Но что тогда будет с вами?

А он может просто умереть

Ему лучше было бы умереть

      Глупо, глупо, глупо.       Это было так глупо сейчас — цепляться за все эти мелочи, застревая в круговороте собственных мыслей. Его поломанная безрадостная жизнь всегда была с ним, не было никакой причины, по которой всё это должно было беспокоить Дазая прямо сейчас. Это не имело никакого смысла. И тем не менее, он ничего не мог поделать с болью в своей груди. Осаму мог лишь опираться на плечо Чуи, чувствуя себя всё более несчастным и жалким.       Когда они наконец добрались до расщелины в скале и, проскользнув по каменным коридорам, добрались до большой пещеры, Чуя тут же бросился к очагу. Пару раз споткнувшись по дороге, грязно выругавшись, не сразу нащупав огниво и несколько раз оцарапав трясущиеся пальцы, он всё же кое-как развёл огонь.       Мягкий оранжевый свет распространился по пещере, разгоняя темноту. При свете огня эта пещера выглядела не такой большой и более уютной. Чуя считал это полностью своей заслугой. Именно он в одиночку (потому что Дазай был ленивым ублюдком) вычистил это место от всякой гадости, вроде грязи и скелетов мелких животных, обустроил очаг и добыл немного посуды, натащил одеял и еды. Теперь это место было похоже на настоящее жилище.       Чуя позволил себе минуту, чтобы протянуть ладони к очагу и насладиться теплом, потом обернулся к Дазаю.       — Чего стоишь? Раздевайся давай.       — О, Чуя, — усмехнулся тот настолько очевидно вымучено, что Чуя не нашёл в себе сил злиться, — ты такой бесстыдник.       — Кончай паясничать! — баран схватил старенький медный котелок и устремился обратно на улицу, — Твоя одежда мокрая. И найди, чем вытереть свою лохматую башку!       Когда он наполнил котелок снегом и вернулся пещеру, он обнаружил, что Дазай, облачённый только в бинты и бельё, вытер голову его шарфом и теперь вытирает им свой хвост.       — Отдай! — с криком негодования Чуя вырвал ставшую влажной ткань из чужих рук.       — Но, Чууууя, ты же сам сказаааал…       — Я не говорил использовать мой шарф! Тем более для твоего хвоста! — огрызнулся рыжеволосый, брезгливо держа вещь на расстоянии вытянутой руки, — Теперь он в твоей шерсти и воняет псиной!       — Ах, — волк схватился за сердце, — как грубо! Я не собака!       — Конечно, ты не собака, ты псина, — нахмурившись, Чуя пощупал его перемотанное плечо, — бинты тоже снимай.       — Не думаю, что это необходимо, — с нервной улыбкой возразил Дазай.       Баран закатил глаза.       — Они мокрые и грязные! — он шагнул к другу и потянулся к повязкам, — Давай, снимай, пока не простыл!       Осаму резко отшатнулся от него и низко предупреждающе зарычал. Чуя так и замер с протянутой рукой, потом медленно её опустил. Глаза волка испуганно расширились и он почти заскулил, когда баран развернулся и пошёл обратно к очагу. Но тот только взял одно из одеял и сунул его в руки Дазая.       — Вот, — сказал он, — снимай бинты, — и с грубоватой мягкостью добавил, — я не буду смотреть.       Он отвернулся и стал искать чайные листья, прежде чем вспомнил, что те закончились ещё две недели назад. Зато был имбирь. Ну, всё лучше, чем ничего. Пожав плечами, Чуя поставил воду кипятиться, накромсал немного имбиря в кружки, потом, поразмыслив, набросал туда же сушёных ягод. Он не был так уж хорош в готовке снадобий, но как-то так оно и должно было выглядеть, верно?       Чужая рука робко тронула его за плечо. Чуя обернулся и увидел Дазая, завернувшегося в одеяло по самый подбородок. Его уши были уныло опущены по бокам головы.       — Чуя…       Баран чудом сдержал улыбку умиления. Этот парень такой ребёнок.       — Не стой босиком, дурень, — он постелил на пол другое одеяло и усадил на него Дазая.       Тот молча повиновался, так что Чуя взволновано покосился на него. Если не считать шалости с шарфом, волк был непривычно молчалив и казался необычно подавленным. Да и агрессивное поведение никогда не было его чертой. Когда Дазай не хотел чего-то делать, он всегда мог отшутиться или, в крайнем случае, дать подробное разумное объяснение, и то, что он этого не сделал, показывало, насколько на самом деле вымотанным и расстроенным он был.       Вода вскипела. Чуя разлил её по кружкам и протянул одну Дазаю. Тот взял её одной рукой, но тут же, болезненно зашипев, поставил на землю и инстинктивно поднёс ладонь ко рту, прижимая язык к потревоженному месту.       Баран дёрнул его руку на себя, разглядывая.       — Ты где порезаться умудрился?       И тут же пожалел о своём решении. Рука показалась из-под одеяла почти до плеча, и Чуя мог ясно видеть, что рана на ладони была далеко не самым серьёзным повреждением на коже Дазая. Шрамы всех форм и размеров, белые и розовые, рассыпались по всей руке, змеясь, пересекаясь, улыбаясь Чуе своими страшными улыбками.       — Откуда…? — прошептал он.       Волк осторожно вынул свою руку из его хватки и спрятал обратно под одеялом.       — Чуя - тупица, — усмехнулся он безжизненно, — ты же знаешь, какое моё главное хобби.       Чуя сглотнул. Дазай опустил голову.       — Прости, — прошептал он еле слышно.       — За что ты извиняешься? — не понял баран.       — Ты не должен был этого видеть, — Дазай опустил голову ещё ниже, — я знаю, что это отвратительно.       Некоторое время Чуя молчал. После чего ребром ладони треснул волка по голове.       — За что?! — взвыл тот.       — За то! — огрызнулся Чуя, — Сколько раз тебе говорить! Мы друзья, идиот! Друзья не бросают друг друга! И я тебя не брошу!       Дазай резко вздохнул. Рука, которой баран ударил его, всё ещё лежала на его макушке, и Чуя осторожно погладил друга по голове. Волк вздрогнул, но не отстранился, так что Чуя чуть смелее провёл пальцами по его волосам, распутывая мягкие влажные пряди. Осаму прятал глаза за чёлкой, но не возражал. Щёки барана немного потеплели — они никогда раньше не делали ничего подобного. Может, зря, подумал он, когда волк наклонился навстречу руке, почёсывающей его за ухом.       — Что с тобой такое сегодня? — спросил Чуя мягко.       — Плохой день, — выдохнули ему в ответ после недолгого молчания.       — Ммм, — понимающе промычал он.       Он знал, что у Дазая иногда случаются действительно плохие дни. Дни, когда он приходил на встречи с пустым взглядом и неискренней улыбкой, дни, когда он прикладывал все усилия, чтобы двигаться и смеяться как обычно. Волк почитал его за идиота, если думал, что Чуя ничего не замечает. И по чистому совпадению в эти дни он кормит его сладостями и меняет их обычные смертельные развлечения на посиделки на Цветочном холме или в пещере.       Хотя, наверное, он был не так уж и наблюдателен, если сегодня это прошло мимо него.       Чуя взял запасной моток бинтов и осторожно перевязал ладонь Дазая.       — Это я должен извиниться, — сказал он, — я обещал, что не буду смотреть, но в итоге… Прости.       — Глупый Чуя не виноват в том, что моё тело так выглядит, — пробормотал Дазай.       — Но это не значит, что я хотел, чтобы ты чувствовал себя плохо. У тебя нет выбора, кроме как принять мои извинения, тупой волк, — проворчал Чуя в ответ.       Он всунул ему кружку, уже немного поостывшую. Глотнул из своей собственной и скривился — вкус был просто отвратителен. Чуя поднял глаза на Дазая — тот пил предложенное зелье с пустым лицом. Разового утешения явно было недостаточно для того, чтобы привести его в порядок.       — Я так и не поблагодарил тебя, — тихо сказал Чуя, — ты спас меня.       — Разве я мог не? — теперь баран действительно еле слышал его.       — Я, правда, предпочёл бы, чтобы ты не рисковал умереть при этом, — Чуя нервно усмехнулся, — я испугался, знаешь ли.       Дазай отставил пустую кружку в сторону и пробормотал что-то совсем уж тихо.       — Что? — переспросил рыжеволосый.       — Мне стоило умереть там, — волк поднял голову, но его пустые глаза смотрели сквозь Чую, — так было бы лучше для всех.       Чуя рванулся к нему, сгребая одеяло у его горла в кулак.       — Да что ты несёшь?! — его голос дрогнул против воли, — Это уже не смешно, прекрати, слышишь, прекрати!       — Чуя не может умереть, — Дазай будто бы и не слышал его, — но я… всем будет всё равно. Всем будет только лучше.       Он покачнулся и уткнулся лбом Чуе в плечо, и тот почувствовал, что волк дрожит. Чуя поспешно ощупал чужой лоб — температура была не сильной, но учитывая весь стресс, подавленное настроение Дазая и то, что тот чуть не умер… внезапно хватило и капли, чтобы Осаму сломался.       Чуя взял друга за плечи и попытался осторожно уложить его на расстеленное одеяло.       — Если бы я умер, всем было бы лучше, — Дазай продолжал говорить, — племени не пришлось бы мириться со мной… я знаю, что они терпят мой статус только из-за отца… они боятся меня…       — Ну и идиоты, — фыркнул баран.       — Акутагава… я не знаю, почему так поступил с ним… если бы я только мог вернуться назад… если бы я умер, у него был бы лучший наставник… Чёрные Ящерки все ненавидят меня… а я просто завидую…       Речь его сделалась чуть быстрее и сбивчивей, но при этом голос волка стал громче.       — Отец никогда меня не простит… я не знаю, считает ли он меня вообще своим сыном… я больше не знаю, о чём он думает, я хочу снова доверять ему, но я не могу…       Лицо Осаму исказилось, как если бы он хотел заплакать, но не знал, как. У Чуи внутри всё сжалось от этого выражения лица.       — Я правда так хочу снова сходить с ним на охоту, — прошептал волк, — но нет никакой причины этого делать… почему он это сказал? Что я сделал не так?       — Ну всё-всё, Дазай, — Чуя понял, что не выдерживает, — всё в порядке, я…       — Мама! — не то проскулил, не то провыл Дазай, и этот звук разбил бы сердце любому, кто услышал бы его, — мама… — повторил он, задыхаясь, и его глаза внезапно стали совершенно ясными и блестящими от стремительно подступающих слёз, — если бы я только умер… если бы меня не было…       Чуя обхватил его руками, прижимая к себе, и этого оказалось достаточно. Осаму всхлипнул раз, другой и тихо разрыдался.       — Ну-ну, тише, — Чуя погладил друга по спине, — всё хорошо, Дазай, всё в порядке… тише-тише…       — Чуууя…!       — Я здесь, всё хорошо, — он крепче сжал волка в объятиях и стал осторожно раскачиваться, баюкая его, — я тебя не оставлю.       Дазай плакал долго. Как если бы все слёзы и боль, что он копил в себе долгие годы, теперь вышли разом — Чуя подозревал, что так оно и было. Закрыв глаза, он рассеянно гладил Осаму по волосам, иногда почёсывая его голову, и тихо ненавидел сам не зная кого. Наверное, сам этот мир, который посмел сделать его друга — его наглого, любопытного, доброго, раздражающе умного друга — таким несчастным.       Когда Дазай начал проваливаться в забытье, Чуя осторожно заставил его выпить немного воды, после чего уложил в постель, где тот тут же потерял сознание.       Чувствуя себя полностью опустошённым, Чуя подкинул дров в очаг, собрал мокрую одежду Дазая и разложил её рядом с огнём. Потом он снова отправился на улицу: набрать ещё снега и заодно выяснить, который час — судя по всему, время было за полночь. Вернувшись в пещеру, Чуя поставил воду кипятиться и, стянув с себя куртку, уселся на неё и привалился к стене совершенно без сил.       В итоге он, конечно же, задремал.       Когда он очнулся, вода уже закипела. Чуя сонно заморгал, разминая шею и пытаясь понять, что его разбудило. Словно ответ на его вопрос, со стороны Дазая послышалось тихое хныканье, и баран поспешил к нему. Волк больше не плакал — вряд ли было чем — только тихо скулил во сне, дрожа и кутаясь в одеяло так, что торчали только уши.       Вконец измотанный, Чуя не стал долго раздумывать.       Он предусмотрительно отодвинул подсохшую одежду подальше от огня и отставил кувшин с водой к стене остывать. Потом тихо забрался на постель и вытянулся за спиной Дазая. Немного повозившись — Чуя редко спал на боку, учитывая его рога — он всё же нашёл удобное положение. Он подвинулся вплотную к волку и бережно обнял его одной рукой. Дазай вздрогнул, но не проснулся. Он был неприятно тёплым, но Чуя теперь в жизни не заставил бы себя отодвинуться. Баран только увереннее притянул дрожащий, завёрнутый в одеяло комок к своей груди и устало выдохнул, закрывая глаза.       Он раза три просыпался среди ночи, обеспокоенный тем, как Дазай ворочался и скулил во сне, и сквозь сон рассеяно гладил друга по голове. Четвёртый раз был более осознанным. Чуя открыл глаза в полной темноте — огонь в очаге полностью погас — и понял, что Дазай больше не дрожит. Волк медленно дышал, расслабленно растянувшись в чужих объятиях, и сон его был крепким. Одеяло однако пропиталось потом и болезненным жаром, поэтому Чуя, широко зевая и пошатываясь, заставил себя встать с постели и нащупать в темноте другое, оно же последнее. Осторожно выпутав друга из влажной тряпки, он откинул её куда-то к стене. Туда же баран отправил свою вязаную кофту, оставшись в одной лёгкой рубашке. Он опять улёгся за спиной Дазая, укрыл их обоих свежим одеялом и снова обнял волка.       Без преграды в виде одеяла всё было немного иначе. Запах, дыхание, тепло и сердцебиение. Пушистый хвост, зажатый между их ногами. Рельеф шрамов на чужой коже. Мягкие волосы, в которые приятно уткнуться носом. Чуя никогда не любил спать рядом с кем-то в племени, но это… это было хорошо.       Он тихо понадеялся, что на утро волк тоже не посчитает это таким уж неприятным. Тот наверняка почувствует себя очень уязвимым после своего срыва, будет много болтать и обидно шутить. Ну и пускай, подумал Чуя. Пускай. В отличие от него, Дазай почти никогда не делился своими переживаниями, и он позволял ему это, молча поддерживая его в плохие дни и наивно думая, что у волка всё под контролем. Но Дазай в конце концов был подростком, таким же, как сам Чуя, и он не должен был проходить в одиночку через всё это дерьмо.       Чуя покрепче обхватил волка руками и снова провалился в сон.       Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем он проснулся снова. Может, всё ещё была ночь, а может, уже наступило утро. В любом случае было темно, и Чуя не собирался никуда вставать ещё ближайшие лет сто.       Дазай повернулся к нему лицом, и несмотря на полную темноту Чуя точно знал, что он не спит.       — Как ты? — сонно пробормотал баран.       — Лучше, — голос Дазая был хриплым, но гораздо менее сонным, что говорило о том, что он уже некоторое время бодрствовал.       — Хорошо, — Чуя зевнул.       Они немного полежали в тишине.       — Я не забуду ничего из того, что ты сказал, — Дазай напрягся, и Чуя успокаивающе сжал его плечо, — я никогда не использую это против тебя и не стану тебя осуждать. Я не забуду этого, потому что мы друзья. И так же, как ты заботишься обо мне, я забочусь о тебе. Пожалуйста, расскажи мне всё.       — Сейчас? — послышался испуганный смешок.       — Нет, если ты не готов, — баран пожал плечами, — и даже если ты никогда не будешь готов, то ничего страшного. Я просто хочу понять.       Дазай молчал, но когда он придвинулся ближе, Чуя не отстранился. Их ноги переплелись, и он тихо улыбнулся, когда чужие лодыжки прижались к мягкой шерсти на его копытах и волчий хвост лёг на их бёдра.       Чуя решил было, что Дазай отклонил его предложение, и мысленно даже успел пожалеть о том, что слишком надавил, но тут волк тихо заговорил:       — У меня мог бы быть брат. Или сестра.       Хорошо. Не совсем то начало, которого ожидал Чуя, ну ладно.       — Мне было шесть, — помолчав, продолжил Дазай, — моя семья была самой обычной. У меня никогда не было друзей, но тогда это меня не особо волновало — я больше интересовался окружающим миром и любил всё исследовать. Отец был целителем племени и был ужасно занят во время войны, но он всегда находил время, чтобы взять меня в лес на охоту. Хотя тогда я, конечно, не мог поймать что-то серьёзнее жука, — он усмехнулся, — Мама рассказывала мне истории обо всём на свете, тем более, что она ждала второго ребёнка и у неё появилось больше свободного времени. Я обожал её истории и часто донимал её.       Чуя попытался представить Дазая, маленького волчонка, который с горящими глазами дёргает мать за юбку и просит рассказать историю. Не было никакого шанса, чтобы это не являлось чем-то абсолютно очаровательным.       — Одной из моих любимых историй была история про Зелёный лес. Мама говорила, что где-то далеко раскинулся огромный лес, в котором нет войны. Лес, в котором травоядные и хищники живут в мире… Я думал, что нет ничего прекраснее.       Чуя прикусил губу, чувствуя внезапный прилив стыда. Больно было думать, что пока он горел ненавистью и жаждой мести, другой мальчик во вражеском племени больше всего мечтал о мире.       — И ты отправился его искать, — прошептал он.       — И я отправился его искать, — эхом откликнулся Дазай, — под покровом ночи я убежал из каньона и отправился на север. Надо сказать, что для шестилетнего волчонка я забрался довольно далеко. Но в итоге меня поймала группа подростков-травоядных, ну и… они ясно дали понять, что таким, как я, в их землях не рады.       Он помолчал, видимо, собираясь с силами.       — Я вернулся спустя два дня, грязный и избитый, и узнал, что мать чуть с ума не сошла и отправилась искать меня в одиночку. Она просто… проклятие, — послышался отчаянный смешок, — она поскользнулась на мокрых листьях, упала в овраг и сломала шею. Мгновенная смерть.       Чуя потрясённо вздохнул.       — Дазай, — не в первый раз за этот день он обнял друга, но в первый раз Дазай робко ответил на его объятие, — мне так жаль.       — Всё в порядке, — волк уткнулся лбом ему в плечо, — это было давно.       «Ничего не в порядке», — подумал Чуя. Он знал, каково это — потерять мать, которую любишь. Это могло стереться со временем, но воспоминания о ласковом голосе и тёплых руках никогда не исчезали и продолжали болеть.       — Отец сказал, это был глупый поступок, и он был прав, — Дазай усмехнулся, — она умерла из-за меня.       — Да ни капли! — взорвался баран.       — Но я действительно…       — Чушь собачья! — разозлился Чуя, — Да, убегать из племени было ужасно тупо, но на месте твоего отца я был бы просто счастлив, что ты вернулся живым! И уж точно не стал бы вешать на тебя несчастный случай! В том, что случилось, нет твоей вины, и никогда не было.       — Как бы то ни было, — сказал Дазай, и Чуя понял, что он ему не поверил, — в то время я был для всех лишь щенком, который по глупости свёл собственную мать и нерождённого ребёнка в могилу, — и не давая барану возможности снова разразиться ругательствами, продолжил рассказ, — В то же время отец целиком посвятил себя идее закончить войну. Он втёрся в доверие к вожаку, укрепил позиции в племени, ну а что было дальше ты знаешь. Он наставлял меня под видом того, что я буду новым целителем, и когда мне было десять, я стал свидетелем убийства и убедил всех, что волей старика было сделать отца новым вожаком, — голос волка сделался далёким, как если бы он с головой погрузился в воспоминания, — Следующий год был кошмаром. Заговоры, покушения, возмущения… я, кажется, приучился спать с одним открытым глазом. Тогда же я в первый раз попытался покончить с собой.       Чуя крепче сжал его плечи. Десять лет. Дазаю было десять лет, когда вина, скорбь и недоверие довели его до того, что он захотел лишить себя жизни.       Дерьмо.       — Потом, конечно, ситуация улучшилась, — продолжал волк, как ни в чём не бывало, — появились отряды для борьбы с пожирателями, вражда с Овцами поутихла, а потом твой брат пришёл к власти и война закончилась. Я быстро рванул вверх по иерархии и скоро стал правой рукой вожака. Большинство щенков, которые сейчас в том же возрасте, до сих пор не выходят на охоту без присмотра, Чуя. Я знаю, что не имею право жаловаться, это та работа, которую я могу выполнить хорошо, и я благодарен, но…       — Замолчи, — процедил Чуя, еле сдерживая крик, — просто замолчи. Ты был ребёнком. Ты должен был наслаждаться жизнью и играть с друзьями, а не заниматься управлением под угрозой смерти.       — Я перестал быть ребёнком давным-давно, — прошептал Дазай.       Он свернулся клубком, уткнувшись головой Чуе в грудь, и баран наклонился к нему, обвиваясь вокруг, будто защитный кокон.       — Чуя мой первый друг, — прозвучало почти неслышно, — первый и единственный.       Всё сказанное явно не было и половиной того, что мучало Осаму, но Чуя справедливо решил, что сейчас этого более чем достаточно. Это лишь первый шаг, но так же, как Дазай поддержал его и помог двигаться вперёд, так и Чуя позаботится о том, чтобы волк мог преодолеть сковавшие его отчаяние и одиночество. Шаг за шагом.       Они такие разные, но при этом так похожи. Они поняли это ещё тогда — в разгар ночной бури.       Чужие среди своих.       Нашедшие утешение и понимание в дружбе с тем, кого в пору считать врагом.       — Ты лучший друг, который когда-либо был у меня, — шепнул Чуя.       Его щёки тут же загорелись, но он бы проклял себя, если бы не ответил на эту искренность своей собственной.       — Оооо, Чуя такой мииииилый!       Отлично, теперь этот кусок шерсти был в порядке.       — Заткнись, заткнись, заткнись, — смущённо забормотал баран и для убедительности пнул друга копытом.       — Аууууу, как жестоко!       В конце концов, они снова поругались.       А потом опять уснули. Посреди зимнего леса, в подземной пещере, в полной темноте. Чувствуя тепло и безопасность, которых никогда раньше не знали.