Ёбаный Титаник

Ганс, пожалуй, мог бы даже возмутиться и высказать Доку всё, что думал о происходящем, далеко не в цензурной форме, но сил едва хватило на вялую отмашку "красным" и просьбу (не приказ!) отъебаться далеко и надолго. Он чувствовал себя разбитым. На вечные ссадины и ушибы, стертые в кровь ладони и ободранные костяшки он давно привык не обращать внимания. С куда меньшим смирением принимались вывихи и переломы, благо в этот раз обошлось без них. А вот ногу он всё-таки растянул, и если сначала, на чистом адреналине, смог довести "дело" до конца, то уже доползти до проклятого убежища оказалось не такой простой задачей. Вдобавок, на пути назад его застиг ливень, сравнимый только с библейским, и сейчас мокрый и уставший Ганс мечтал только об одном: стащить с себя холодную и сырую насквозь одежду, противно прилипающую к телу, и спать, спать, спать до тех пор, пока чарующее тепло не разольется по всему организму, а гиблые видения собственной кончины не оставят его уставший мозг. Разбор полетов он вытерпит потом. А сейчас лишь бы добраться до комнаты, отпереть своим ключом подбитую железом, как и все в дурацком бункере, дверь и... обнаружить посреди помещения поистине злодейскую фигуру, распрямившуюся в своём навороченном кресле. – Думал, обойтись без встречи? – ехидно поинтересовался Блоухол, сплетая между собой длинные пальцы, больше похожие на паучьи лапки. Ганс скривился. – То, как давно и близко я тебя знаю, извиняет некоторое пренебрежение приличиями, коим я сейчас и собираюсь воспользоваться. Так что, Док, как говорится, не пошёл бы ты в задницу с такими заданиями и прочим дерьмом? Проваливай отсюда, пока я даю тебе скидку на инвалидность, а то я за себя не ручаюсь. Ганс проковылял к кровати и, обрушившись на покрывало и морщась от боли, принялся стаскивать с себя заляпанные грязью берцы. Блоухол, хоть и претендовал на звание самого интеллектуально развитого из знакомых Ганса, явно не отличался понятливостью, потому что не только не ушел, но и продолжил с ехидной улыбочкой на тонких губах вещать. – Задание и, как ты выражаешься, "прочее дерьмо" были абсолютно объяснимыми явлениями, и, если бы ты потрудился быть аккуратнее и тише, обошлись бы вовсе без приключений. – А тебе уже, выходит, доложили? Ну-ну, – без особенного энтузиазма проворчал Ганс и задумчиво повертел в руке собственный потный носок, на полном серьезе размышляя, не стоит ли швырнуть его прямиком в ухмыляющуюся рожу дока. Но, вспомнив результаты последнего эксперимента, Паффин решил повременить со столь радикальными методами и закинул носки куда-то под стол. Док чуть брезгливо поморщился, но ничего не сказал, продолжая сверлить подчиненного глазами. – Ладно, Блоухол, чего тебе надо, если ты и так всё знаешь? Я выполнил твоё сраное поручение и имею полное и абсолютное право на отдых. Босс пронзительно засмеялся, демонстративно смахивая сухую слезинку с единственного глаза. Вообще-то приятный его голос звучал, как скрип железа по металлу. Ганс сплюнул прямо на пол, закинул больную ногу на кровать и отвернулся лицом к обитой деревом стене, чтобы хотя бы не видеть лица Блоухола и по возможности игнорировать его слова. Вся эта работа на побегушках у "злого гения" его порядком достала и уже третью неделю Ганс, засыпая, мысленно чертил на деревянных разводах план побега из бункера. Сегодня был неплохой шанс, но, как выяснилось, Док был более чем предусмотрителен и не оставил его без присмотра. А значит, дать по съебам получится ещё не скоро. Ну и хуй с ним. И с Блоухолом тоже хуй, лишь бы свалил и дал выспаться. Однако сам Блоухол не считал, что ему давно стоит пойти нахуй. За спиной Ганс отчетливо слышал шорох колёс по бетонному полу и этот тихий шелест не давал ему уснуть почище вражеской канонады. Какого черта он здесь кружится? – Какого хуя ты ещё здесь? Я пытаюсь спать. – А разве я тебе мешаю? – невинный голос с еле-различимой ноткой иронии, отправляющей всё вокруг подобно скорпионьему яду. Легко представить рожу, с которой он это произносит. Ганс предпочел смолчать, раздраженно натягивая тонкое одеяло до подбородка. – Может быть, я ещё в чем-то тебе мешаю? Ты говори, не стесняйся, я с радостью послушаю. Этим ядом можно перетравить половину голодающих всей Африки. Доку никто не намекал, что истинная его стезя не электроника и генетика, а производство химического оружия? – Так какого дьявола ты пытаешься улизнуть из-под моей опеки? Ты забыл, что обязан мне своей свободой и никчемной жизнью?! Возразить Ганс, увы, не мог. Без Блоухола ему бы на этот раз не удалось бежать из Хобокена, слишком хорошо его охраняли и в слишком хреновых условиях содержали. За каких-то шесть-семь месяцев Ганс успел изголодаться до состояния полумертвого скелета и похоронить все надежды когда-либо увидеть солнечный свет. Док вернул его в форму, раскормил, вылечил, сделал главным над своими многочисленными психами-подчиненными, но была ли жизнь в проклятом бункере, под постоянным надзором глазков видеокамер и с копошащимся в селезенке чувством неотданного долга намного лучшей, нежели в тюрьме? Едва ли. Там он хотя бы мог считаться последним ублюдком и вести себя соответственно. А тут? Даже гнев выпустить толком нельзя. И сигареты Блоухол заказывает через раз. – Да пошёл ты, – вяло огрызнулся Ганс. Нарастающий гнев потух под воздействием гадких воспоминаний о Хобокене, оставив место сухому раздражению и тоске. Шорох резины послышался совсем рядом. Резко обернувшись, Паффин впечатался лбом в выставленное вперед колено дока и зашипел от неожиданности. Блоухол отъехал и украдкой отряхнул брючину, глядя на подчиненного со смесью досады и недоумения. – Блоухол, чего ты от меня добиваешься? Чтобы я раскаялся, в ножки тебе поклонился и прощения слёзно вымаливал? Я не собираюсь извиняться за то, что пытался свинтить из этого гадюшника, ясно? Благодарность тебе до седьмого колена за то, что не оставил меня гнить за решеткой, но и твой ебучий бункер я уже в кошмарах вижу. В тёмных таких, с бесконечными коридорами, лестницами и тобой в роли главной твари. Ганс резко сел на жёсткой постели, свешивая ноги. Вежливость док решил не проявлять, так что лежать перед ним было бесполезно. К тому же, сон отступил. – Не знал, что я тебе снюсь, – Босс выдавил из себя презрительную улыбочку. – Гордись до старости, – хмыкнул Паффин, роясь по карманам в поисках сигарет. Сигареты оказались на столе, но выкурить Дока не удалось. – Давай поговорим об этом, – предложил Блоухол, отъезжая подальше от сигарет с почти балетным изяществом. – Давай ты всё-таки поедешь отсюда, – уже совсем не надеясь на успех, кинул Ганс ответное предложение. – Лучше сначала расскажи, почему ты хочешь сбежать отсюда? Паффин обреченно вздохнул, выводя тлеющим концом сигареты неопределенную фигуру в воздухе. Нога напомнила о себе противной ноющей болью. Объясняться перед доком, выдавливая из себя мутные фразочки вроде "свободы хочу, свободы трепетной и живой" всё ещё казалось ему ниже даже его сомнительного достоинства, и поэтому Ганс в очередной раз положил хуй на попытку Блоухола завести с ним дружескую беседу и решил доковылять до медпункта. Если гора не желает съебаться от Магомеда, Магомед берет свои измученные и больные ноги в руки и самолично съебывается от горы. К счастью, босс не решился отправиться за кряхтящим наемником и остался в комнатушке вдыхать запах носков. Что ж, это его выбор. Подволакивая за собой начинающую опухать конечность, Ганс кое-как дополз до двери, украшенной бодреньким красным крестиком и сдался на попечение "ракообразных", с энтузиазмом вцепившихся в него всеми своими цепкими клешнями. Медотсек, вечно лечивший вегетососудистые дистонии, больные позвоночники и неврозы, отчего-то пылал необъяснимой нежностью к Гансу, регулярно приползавшему к ним со всеми своими ссадинами, ушибами и жесточайшим похмельем. Обклеивая Паффина пластырями, местный контингент едва ли не мурлыкал. Сам Ганс их радости, увы, не разделял. Почти симпатичная медсестричка, сладко улыбнувшись, вколола ему ударную дозу какой-то полупрозрачной жидкости, и, не успел Ганс возмутиться такой наглости, как мир перед глазами поплыл, боль отступила, а уши заложило ватой. То ли этот обезбол изобрёл самолично Блоухол, то ли сестра по доброте душевной вколола ему что-то из списка запрещенных веществ, но следующие несколько часов Ганс помнил очень плохо. Он очнулся в своей собственной постели (босс рядом, к счастью, отсутствовал) и в голове его было так блаженно пусто, что хотелось петь. Облачен он был в чистую одежду и оставалось только гадать, каким образом, а главное, зачем "ракообразные" ворочали его грузное и неподвижное тело. Смахивало на фетиш. Подумав о том, что наверняка теперь у каждого из медотсека есть как минимум парочка его голых фоток, Ганс поплелся в душ. Настроение из "просто паршивого" перешло в разряд "хуже некуда". Будь Паффин чуть слабее, он начал бы размышлять о гордом самоубийстве как о метафоре полного освобождения, но собственная жизнь ему по неясным причинам всё ещё была дорога. И вообще глупо пускать себе пулю в лоб, когда то же самое (а то и что пострашнее) хотела бы сделать половина его знакомых и не очень знакомых. Доставить им такое удовольствие? Нет уж, обойдутся, а он ещё потопчет землю. Вернее, бетонный пол. Нет, так нельзя. Ганс сплюнул от злости, благо горячие струи воды сразу же унесли плевок в слив. Надо выбираться из этого ебучего бункера и самостоятельно строить свою жизнь, пока Блоухол окончательно не скрутил ему яйца. Ганс поковырял пальцем ровную стенку душевой кабинки. На практике это могло оказаться куда труднее, чем он мог бы придумать. Остаток дня (или ночи? Хуй разберешь, когда на весь бункер – ни одного окна) он провел, бездумно шатаясь по бесконечным коридорам и шугая "красных". Под конец ноги сами собой вынесли его к тренажерке, оборудованной Блоухолом для своего кабинетно-ученого планктона. Конечно, Паффин проводил здесь больше времени, чем кто-либо. Холодный свет отразился в зеркалах и хромированных деталях дорогущих железяк, и Ганс как на ладони увидел самого себя, размноженного по всем стенам и потолку. Так себе зрелище. Он потёр нос и хмыкнул, довольный в тайне, что у навязчивого тренера уже закончилась смена. А значит, никто ему не помешает загнать себя до полуобморочного состояния, чтобы после силы были лишь на то, чтобы доползти до своей каморки и заснуть мёртвым сном. Только бы босс опять не притащился рассказывать ему о собственной гениальности и о том, как сильно Ганс у него в долгу. Будто бы он сам не догадывался. Но стоило Паффину влезть на беговую дорожку и сделать пару вялых движений, призванных изобразить разминку, как недолеченная нога стрельнула болью, и ему ничего не осталось, кроме как с шипением сползти на пол и разлечься на нём, пялясь на своё отражение в потолке. Ноющая боль не утихала. "Камеры," – подумал он, разглядывая свою распластанную и всё ещё неприлично худую фигуру. Вся сила Блоухола в камерах. Если вырубить их или подменить запись, то хрен его остановят даже самые лучшие замки и система безопасности, в которую док в своё время вбухал едва ли не все свои немаленькие ресурсы. Куда уж ему, если даже Хобокену не удалось в своё время остановить Ганса Паффина? Ну, почти не удалось. Ганс приободрился настолько, что, полежав так ещё пару минут, нашёл в себе силы вновь вскарабкаться на дорожку и отмахать на ней два или три километра легкой с припаданием на правую ногу трусцой. В голове оформлялся план. Вся следующая неделя (Ганс буквально рисовал мелом палочки на стене своей комнаты-камеры) прошла в незаметной чужому и вполне конкретному глазу работе. По условным утрам он гонял многочисленных подчиненных, навевая ужас на дрожащие в своих красных форменках хилые тельца, и препирался с доком касательно мании величия последнего и количества алкоголя и сигарет в открытом доступе, по ночам же – шарился в электронной начинке бункера, пытаясь отыскать лазейку. На седьмую ночь творения великого плана побега система поддалась, прощально пискнув и приказав жить долго и счастливо. Ганс еле сдержал вопль восторга: оставалось лишь повесить на стену символический плакат с Мерлин Монро. Уснул он почти счастливым, лелея надежду уже следующее после сегодняшного утро встретить за сотни километров от Блоухола и, если повезёт, в постели с каким-нибудь сладеньким мальчиком. Надо было лишь дожить до ночи, не вызывая подозрений. Что ж, с этим ему справиться было точно под силу. Хмурое бункерное утро не отличалось от десятков других таких же, проведенных под низкими железными сводами этой обители, но Ганс сиял. И ради прощания на хорошей ноте не стал навешивать на носящихся по коридорам "красных" штрафные круги за халтуру. Пусть это останется на их совести, а Ганса Паффина они ещё вспомнят, и не раз. Мало кто из их начальников так заботился об их бодрости и хорошей физической форме. А он – особенный. Так-то. Блоухол же, в противовес заранее опьяненному скорой свободой датчанину, был необычайно сосердоточен, напряжен и даже грустен. И не то, чтобы первые два состояния не были для него нехарактерны – скорее, напротив – большую часть времени Блоухол выглядел именно так, но вот сумрачная печаль украшала его лицо чрезвычайно редко и лишь в связи с чем-то по-настоящему грустным вроде кончившегося реагента или погибшего редкого образца. Но на этот раз все было неплохо и даже хорошо, если принимать в расчёт результаты последних опытов, а потому оставалось лишь гадать, по какой причине босс решил упасть в хандру. Вот только времени гадать у Ганса уже не было, а потому он позволил себе невзначай поинтересоваться, что такое случилось. – Погода меняется, – скрипнул зубами и колёсами Блоухол и был таков. Ганс лишь пожал плечами и вернулся к своим делам. По-своему, ритуальным, если принять в расчёт то, что занимался он ими в последний раз. Ночь спустилась неожиданно. Вернее, ждал её Ганс сильнее, чем в бытность сопливым школьником подарков на Рождество, но, стоило ему отвлечься на нотацию о правильном и неправильном хранении взрывчатых веществ для одного из работников склада, как ночь обрушилась на бункер тишиной и темнотой погашенных люминисцентных ламп. Одной из самых раздражающих черт Блоухола была любовь к порядку и разного рода расписаниям, а потому конец рабочего дня и отбой, знаменующийся отключением почти всех систем, действующих на электричестве, был строго регламентирован. Причём, что странно, сам док установленный собой же режим не соблюдал, засиживаясь за работой вплоть до установленного им же подъема. Ганс знал не понаслышке, так как не раз вскакивал среди ночи ради выполнения самых разных и порой совершенно дурацких приказов босса. Страдать по ночам он был вынужден по одной простой причине: всех остальных работников от такого кощунственного посягательства на личную жизнь и спокойный сон спасала страховка и трудовой договор, запрещавший Блоухолу эксплуатировать "красных" в нерабочее время. Поэтому их он эксплуатировал во время рабочее, ночь целиком и полностью предоставив Гансу, которого никакой договор не охранял. Чертыхаясь, Паффин вытащил припасенный на такой случай фонарик, и наощупь добрался до своей комнаты, где свет, благо, горел или не горел по его желанию, и принялся ждать, пока все обитатели бункера гарантированно расползутся по своим камерам и утихнут на ночь, не мешая ему осуществлять побег века. Ожидание отняло ещё драгоценных полтора часа, которые Ганс провел в сладких мечтах о косяке и более отдаленном и менее вероятном собственном острове в Тихом океане, куда ни одна сука не посмела бы сунуть свой любопытный нос, чтобы достать его. Но всему предназначено было кончиться, так что кончилось и это время. Настал час Х. Натянув чудом уцелевшую после побега из Хобокена куртку, служившую ему уже более чем долгие годы, Ганс ещё раз на всякий случай повторил по пунктам свой план и выскользнул в ночь. Коридор встретил его всё той же тишиной и девственной пустотой. Дождавшись, пока глаза хоть немного привыкнут к темноте и начнут различать границы предметов без фонарика, включать который он по понятным причинам опасался, Паффин бесшумно двинулся вперёд, левой рукой на всякий случай ощупывая стену. Всё должно было пройти гладко. Путь его лежал к аппаратной, где помимо главного генератора и рубильника, ответственного за свет, находился компьютер, соединенный с системой безопасности. Покои Блоухола, в несколько раз превосходящие его собственные по размеру и уровню комфорта, находились достаточно далеко, и Ганс не слишком боялся быть обнаруженным. Впрочем, на случай, если кому-то всё же придёт в голову совершить необдуманный ночной променад, Паффин заготовил шприц с тем самым термоядерным снотоворным, невзначай украденным из медотсека. О судьбе несчастных фельдшеров, которых вряд ли ждёт награда после обнаружения пропажи, Ганс не думал. Карточка, открывшая доступ к аппаратной, нашлась во внутреннем кармане. Обитая железом дверь приветливо моргнула ему зелёным, и Ганс шмыгнул внутрь, оказавшись в царстве победившего киберпанка. Блоухол этим местом, несомненно, гордился – и зря. Нельзя быть таким самонадеяным. Тихонько насвистывая под нос, Ганс включил нужный компьютер и воткнул в разъём флешку, необходимую для внедрения. Система, загрузившая личный код доступа многоуважаемого босса, ожидаемо не стала возражать против чужеродного присутствия. Найдя файлы с записями камер наблюдения, Ганс в несколько кликов зациклил изображение и внушил компьютеру, что дверь, ведущая из засекреченного бункера наружу, может и должна спокойно открываться по первому зову. Путь был свободен. На мгновенье откинувшись на спинку достаточно удобного даже для сна кресла, Ганс почувствовал себя почти счастливым. Первый и самый сложный пункт плана был осуществлен. Дело оставалось за малым: покинуть аппаратную, на носочках добежать до главного входа, набрать тот же самый код доступа, и... прощай, кислая рожа дока! Да здравствует ночной ветер, разврат и опьяняющая свобода! Ганс плохо понимал, что собирается делать снаружи, но уже ради одного только принципа и желания насолить Блоухолу, готов был на любые риски. То ли ещё будет! Не потрудившись закрыть за собой дверь, Паффин во второй раз за ночь выскользнул в коридор и порысил к главному и единственному выходу, едва ли не считая метры, оставшиеся до двери. Теперь он мог без опаски включить фонарик, и поэтому потратил на обратный путь едва ли не в два раза меньше времени. Дверь, огромная, стальная, похожая на помпезную арку готического собора при условии, что готический собор решили бы построить в их дурацком выскокотехнологичном веке, выросла пред ним неожиданно, и Ганс едва не впечатался в неё своим и без того многострадальным носом. Сдерживая торжествующее хихиканье пополам со смешками о собственной неуклюжести, он нашел электронную панель с кнопками и уже занес над ней палец, готовясь набрать нужную комбинацию, открывавшую путь на волю, как... – Ну и куда ты собрался? – раздался за спиной совершенно спокойный голос, спутать владельца которого с кем-либо просто невозможно. И, не успел Ганс придумать достойный ответ, состоящий, по большей части, из мата и обернуться, как в правую лопатку ему вонзилась иголка, и без того тёмный мир перед ним стремительно померк. "Анус негра", – пронеслось в голове у датчанина прежде чем сознание покинуло его тело, безвольной, но всё ещё достаточно внушительной тушей осевшее на полу.