Ёбаный Титаник

Был ли он зол? Едва ли. То, что он чувствовал походило скорее на сожаление и разочарование, но не то разочарование, которое становится неожиданным, а то, в котором вы не сомневаетесь изначально. То разочарование, которое оправдывает ожидания и от того становится еще более кислым. Сходное ощущение испытывает человек, решивший хлебнуть испортившееся молоко для того, чтобы убедиться в том, что оно правда испортилось. Блоухол не умел охарактеризовать своё настроение, если оно не отвечало какому-либо из обозначенных пунктов: предвкушение веселья, скрытое злорадство, открытое злобное торжество, скука, раздражение, ярость. Все эмоции, не попадавшие в реестр, классифицировались им как сложные и энергозатратные, и оттого абсолютно лишние. Стоит ли говорить, что катализатором их в последние месяцы служил один единственный человек, чье неподвижное тело сейчас беззащитно распласталось на кушетке, стянутое ремнями на случай непредвиденных обстоятельств. Тело это, разумеется, принадлежало Гансу. Сознание же его ныне пребывало в неизведанных далях, интересовавших Блоухола в ничтожно малой степени. По его расчетам (масса тела и рост, деленные на миллилитраж вколотой сыворотки, помноженные на стойкость к различным веществам, приобретенную в следствие неуемного потребления этих самых веществ индивидом в молодые годы и по сей день), сознанию уже надлежало бы в оное тело возвратиться, однако Ганс продолжал спать сном младенца, сохраняя до крайности идиотическое выражение искреннего непонимания на слишком красивом для сорокалетнего торчка и наймита лице. Прокрутив последнюю мысль в голове, Блоухол скривился и решил, что пора кончать с лирикой – неизвестно, до чего ему еще придется додуматься, если он продолжит в том же духе. А эксцессы ему были не нужны. Не сейчас. Не сегодня. Отказывая себе в удовольствии пробудить Паффина обыкновенной оплеухой, Блоухол вскрыл пузырек с нашатырем и, капнув содержимым на ватный диск, поднес его к кривому датскому носу. Ганс сонно замычал и попытался отвернуться, но перехватывающие запястья, грудь и щиколотки ремни помешали ему проделать это, и он открыл глаза. Пару минут он беспомощно и расфокусированно взирал на потолок, после взгляд выхватил очертания склонившегося над ним Блоухола и наполнился яростью. – Ах ты с-с-сука, – каким-то образом прорычал он, хотя в произнесенной фразе не было ни единого звука, который можно было прорычать, и дернулся на своей кушетке с явным намерением вцепиться Блоухолу в лицо и отгрызть половину. Блоухол улыбнулся – ремни не оказались лишней мерой. Он предполагал, что после сыворотки уровень агрессии индивида повысится, и он не ошибся. Ганс нервно забился, пытаясь освободиться и продолжая извергать проклятия. Блоухол поморщился – новообретенный первый помощник не отличался особенной изобретательностью в отношении лексического наполнения своей речи. Право, криминальные авантюры ему удавались куда лучше – за теми хоть наблюдать было интересно. Не говоря уж о том, что разрушать этот выстроенный на песке замок в момент преждевременного торжества, оказалось точкой наивысшего наслаждения. Блоухол даже подумал тогда, что подобное занятие подошло бы ему в качестве хобби. Или медитации на случай испортившегося настроения – люди идиоты, люди идиоты, милый, помни об этом, и вот тебе живое подтверждение. Подтверждение, тем временем, перестало дергаться и орать, и замерло на кушетке, сверля Блоухола полными ненависти светло-карими глазами. Удивительно, он и не думал, что способен вызывать столь сильные чувства. – Что ж, я вижу, ты успокоился, и теперь способен на разговор, – Блоухол объехал кушетку по кругу, не отказывая себе в удовольствии улыбнуться и удовлетворенно хрустнуть пальцами. – Не буду я с тобой разговаривать, гандон ты ебучий, – выплюнул Ганс, но уже куда менее злобно. Ярость стихала, уступая место апатии – всё, как он и прогнозировал. Блоухол изящным движением разблокировал лежащий у него на коленях планшет и установил ровную красную галочку напротив пункта "апатия". – Я ни к чему не хочу тебя принуждать, - проговорил он, невольно поглаживая пальцем идущий после "апатии" пункт – "умиртоворение". Следующим и завершающим этапом значилась "сонливость", и до нее по предварительным прогнозам оставалось минут 10. Блоухол украдкой глянул на часы. – Только один вопрос, с твоего позволения. Из научного, – Блоухол усмехнулся, – можно сказать, интереса. – Ну? – послышалось со стороны Ганса. И безмятежности в этом "ну" было больше, чем в мычании индийских коров. Блоухол поставил еще одну галочку. – Ты в самом деле думал, что все это время твое милое планирование побега остается незамеченным? Ганс промолчал, и потому Блоухол рискнул продолжить, развивая мысль. – Я имею в виду, что твои манипуляции с системой безопасности были видны, как на ладони. Более того, ты полагаешь, что тебе по чистому везению никто не попался на пути в ту дивную ночь? – А разве... – почти счастливо проблеял Ганс с кушетки. – Никаких разве. Здесь день и ночь дежурит мой начальник безопасности – дежурит и совершает простую аналитическую работу, а именно заранее подмечает, когда у моих прямых подчиненных на лице появляется самодовольная гриммаса, предполагающая за собой некое озарение на тему "почему так жить нельзя" и "скорей бы все уснули". В общем, это было проще, чем ты думаешь. – Так значит... Что именно "значит" Блоухолу узнать уже не довелось, потому что со стороны кушетки послышалось напряженное сопение. Как он и думал, нарколепсия не заставила себя ждать, и пришла даже быстрее, чем он предполагал. Выдернув стилус из специального крепления, Блоухол оставил короткий и только одному ему понятный росчерк напротив пункта с расчетным временем реакции, и тихо выехал из лаборатории, не оборачиваясь на спящее тело. Чуть позже он распорядится переместить его в жилой отсек и даже будет достаточно милым для того, чтобы Гансу не перестали носить еду. Нет, вопреки распространенному среди не слишком приближенных подчиненных мнению, Блоухол не был зверем или извергом – он дорожил людьми. По крайней мере, до тех пор, пока они могли предоставить достаточно генетического материала. Паффин же был по-своему уникален во всех отношениях, поскольку помимо крепкого датского здоровья, не испорченного ни алкоголем, ни наркотиками, ни даже жизнью в тюрьме, обладал рядом психоэмоциональных особенностей, наблюдение за которыми представляло интерес не столько научный, сколько общечеловеческий. Жизнь с Гансом напоминала существование над пропастью. Обычные люди, Блоухол знал, для получения сходных ощущений ходят в цирк или прыгают с парашютом. Но последнее сделать, будучи парализованным калекой проблематично, а цирки он не любил. Ненавидел. Принципиально. Более того, прошлое Ганса пестрело разного рода событиями и знакомствами, и вот это Блоухол в самом деле собирался использовать в своих целях. Но не сейчас, увы – попытка побега дискредитировала Паффина в глазах дока, а вколотая сыворотка вывела из строя как минимум еще на три дня. Второе, разумеется, было существенней, но о проведенном эксперименте Блоухол не жалел. Главное, что Ганс остался в живых, а сонливость, потливость, лихорадка, высыпания на коже, зуд, понос и возросшая тревожность уйдут со временем. Если расчеты верны. Док редко ошибался. – Прошу прощения, доктор Блоухол? Вынырнув из размышлений, док сфокусировал взгляд единственного глаза на ассистенте, осмелившимся подать голос. Тот смиренно дождался благодушного кивка и, поправив очки, осведомился: – Я не смею отрывать вас от дел, сэр, но вынужден уведомить, что комната мистера... эээ... Паффина досмотрена. Мы нашли там это, – он протянул Блоухолу вскрытую пачку сигарет. – Спасибо, Рэдерик, – вновь кивнул Блоухол, – можете утилизировать. Больше ничего из моего списка обнаружить не удалось? – Нет, сэр, мы все досмотрели. – Верю-верю, – благодушно воздел руки Блоухол, он чувствовал, как привычное и оттого вдвойне приятное злорадство наполняет его, принося с собой ощущение небывалого умиротворения и довольства. – Можете быть свободны, Рэдерик, возвращайтесь к своим прямым обязанностям. Ассистент склонил голову, вновь поправил очки и исчез, оставляя Блоухола в одиночестве и в злорадстве. Шутки шутками, а у него было еще достаточно работы. Трое следующих суток прошли в такой умиротворяющей тишине и гармонии с собой, что Блоухол всерьез задумался, а нужен ли ему вообще Ганс со всем тем бедламом и разрухой, что он вносил в жизнь тихого бункера. Не будет ли лучше накачать его снотворным или запереть в криокапсуле до лучших времен? Эти пространные размышления, однако, не помешали доку расплыться в почти искренней и великодушной улыбке, когда нетвердо держащаяся на ногах фигура наемника возникла в дверном проеме его кабинета. – Доброе утро, – не сдерживая ехидства, проговорил Блоухол, наслаждаясь созерцанием. Выглядел Паффин и в самом деле скверно, не намного лучше, чем в достопамятный день вызволения из Хобокена – бледное скуластое лицо заросло щетиной, глаза скорбно ввалились, а руки, которыми Ганс безропотно (!) обхватил предложенную чашку кофе, тряслись так, что оное кофе едва не оказалось на дорогой столещнице. Видимо, Блоухол все же несколько переборщил с дозой, или это нормальный эффект? – Завтрак не предлагаю, – вставил док, увлеченно наблюдая за попытками Ганса отпить из ходящей ходуном чашки. – Не хочу позже оттирать его последствия с пола. Ганс наградил его в ответ взглядом столь мрачным, что Блоухол едва не захлебнулся от видений собственной безвременной и мучительной смерти, промелькнувших в этих глазах. Да, уж что-что, а угрожать этот парень умел. Блоухол не ошибся в преференции. – Ну-ну, – сдержанно рассмеялся он, – Я имел в виду только то, что первый прием пищи и правда лучше совершить через время. Я распоряжусь. В любом случае, я рад видеть тебя здесь в относительно добром здравии и хорошем, ха, расположении духа... – Блоухол, – голос, донесшийся, кажется, из самых потаенных глубин Гансова нутра (по степени хриплости он и в самом деле был более похож не на голос, а на рев Ктулху), заставил его замолкнуть еще до прямой просьбы, – заткнись... Смирения и уважения к страданиям Ганса, впрочем, надолго не хватило. – Ты сам явился в мой кабинет, я полагал, что это приглашение к беседе. В самом деле, я успел соскучиться, – Блоухол с удивлением отметил про себя, что даже не лукавит. – Ты не представляешь, какая мертвая тишина стоит в здешних коридорах, когда в них нет тебя. Ганс наконец отхлебнул кофе и страдальчески прижал пальцы свободной руки к виску. – Что ты, блядь, мне вколол? – вопросил он, кисло морщась. Блоухол попробовал предположить, какой громкости колокола бьют у него в голове. – Химический состав как-то прояснит ситуацию? – поинтересовался он, потерпев фиаско в расчетах. И тут же ответил сам. – Сильно сомневаюсь. Ганс смолчал. Ранее такое происходило только в поистине исключительные моменты, а сегодня он, пожалуй, зачастил с тишиной – это выглядело, как повод для беспокойства. – Ладно, если не возражаешь, я бы хотел задать тебе пару вопросов по поводу твоего, э-э, состояния... – Чё? Нда, красноречивостью испытуемый не отличался. Но это явно не следствие влияния сыворотки. – Тебе снилось что-то во время твоей?.. как бы это охарактеризовать... реабилитации? Ганс перехватил чашку, стараясь унять дрожь, и допил кофе одним длинным глотком. Блоухол пронаблюдал движение кадыка на исхудавшей шее и, не успев отвести взгляд, столкнулся им с тяжелым взглядом наемника. Даже в подобном состоянии Паффин излучал угрозу, умудряясь при этом выглядеть как человек, не имеющий ни малейшего понятия, что он здесь позабыл в данный момент. – Ну так вот, сны, – напомнил более себе, нежели ему, Блоухол, найдя наконец силы оторваться от разглядывания и вернуться к бумагам. – У тебя есть сигареты? – вместо ответа прохрипел Ганс. Что ж, по крайней мере, стало понятно, зачем он пришел. Ну, да, надеяться на то, что он соскучился по компании дока было бы излишне. Блоухол подавил ухмылку, вспомнив об учиненном в покоях Ганса обыске. – Не курю и тебе не советую. Ты не ответил на мой вопрос. – Да мне поебать, куришь ты или нет, у тебя сотня человек в блядском бункере, и я ни за что не поверю, что никто из них не курит! Ситуация накалялась, Блоухол чувствовал, как с каждой секундой нехороший огонёк в Гансе разгорается в полноценный пожар. Он, разумеется, достаточно умен для того, чтобы не кусать кормящую его руку, но... Пальцами левой руки Блоухол незаметно надавил на примостившуюся у края стола невидимую на первый взгляд вмятинку, приглашавшую несколько человек, ответственных за безопасность, отвечать за нее чуть лучше. – Я не веду наблюдения за частной жизнью своих людей, и если в свободное время они предпочитают курить... – Так куда ты, блядь, тогда дел мою пачку? – теперь, несмотря на потрепанность, он напоминал готового к прыжку зверя. Возможно, если бы он встал, эффект бы усугубился, но сохранение расслабленной позы не приносило должного облегчения. Раздался звуковой сигнал. Дверь кабинета с механическим шелестом открылась, впуская в кабинет ассистента. Блоухол мысленно выдохнул. Оценив обстановку, Рэдерик сделал два шага к начальственному столу и, проговорив "прошу прощения", обратился уже непосредственно к доку. – Доктор Блоухол, простите, что отрываю Вас от разговора, но в лаборатории незамедлительно требуется ваше присутствие. Я могу проводить мистера Паффина в его жилой отсек. – Благодарю, Рэдерик, – проговорил Блоухол, показательно сосредотачивая внимание на ассистенте. – Я полагаю, мистер Паффин сам доберется до вверенного ему помещения. Прости, Ганс, но разговор мы продолжим потом. Советую отдыхать. И, вырулив из-за стола, Блоухол последовал за ассистентом, в очередной раз сделавшим все правильно. Хороший начальник службы безопасности не тот, кто способен размахивать кулачищами, а тот, кто знает, что и когда нужно предпринять. Нет, в своих людях док никогда не ошибался. – Отличная работа, Рэдерик, – почти промурлыкал он, когда дверь кабинета автоматически закрылась. – Проследите за тем, чтобы данный индивид отправился именно к себе, а не к мини-бару. Использовать строгие меры разрешаю, но постарайтесь обойтись без шокеров, ему и так досталось. – Будет выполнено, сэр, – ассистент кивнул. – Позвольте только еще один вопрос, сэр. Блоухол, готовый уже уехать, остановился и с недоумением воззрился на подчиненного. Главным его достоинством после надежности и восприимчивости к информации всегда было умение ничему не удивляться и не задавать лишних вопросов. Неужели он решил изменить этому правилу? Скорбно. Искать нового начальника безопасности Блоухолу вовсе не хотелось. – Я слушаю вас. – Простите, возможно, это не тактично, – Рэдерик почувствовал изменение настроения босса и несколько стушевался, – но мне бы хотелось знать, с какой целью Вы держите этого человека на базе. Я думал, опыт завершен, и более он Вам не потребуется. Блоухол смерил его взглядом, заставляя отвести глаза. – Простите, сэр, но это не тщетное любопытство. Я бы хотел лучше знать о ваших намерениях, чтобы лучше выполнять свою работу. Надо же, какой старательный мальчик! Блоухол одарил его улыбкой и кивком приказал следовать за собой. Шуршание колясочных шин о бетон дополнилось тихими шагами. – Видите ли, Рэдерик, эксперимент с сывороткой и манипуляции с психикой Паффина не являлись моей изначальной целью, а послужили, скорее, условно приятным дополнением в силу сложившихся обстоятельств. В конце концов, не по моей воле он надумал сбежать, предоставив такой замечательный случай для проведения опыта в практически полевых условиях. Изначально я вытащил именно Паффина из тюрьмы для того, чтобы через него получить некоторые сведения о наших общих знакомых, – Блоухол оборотился к ассистенту, надеясь обнаружить проблеск понимания в его глазах. К счастью, тот почувствовал, чего от него ждут, и понимающе кивнул. – Речь о "Пингвинах"? – Да, друг мой, – Блоухол свернул к лаборатории. Разумеется, предлог покинуть кабинет был надуманным, но проверить, что там происходит, никогда не казалось доку излишним, пусть даже это "никогда" приходилось порой на три часа ночи. – Паффин – прежний друг и напарник их лидера. Странно, что вам неизвестна эта информация. – Вы не посвящали меня в неё, сэр. Но теперь я Вас понял, благодарю за разъяснения. – Не стоит благодарности, – откликнулся док, стремительно теряя интерес к коммуникации – в стенах лаборатории ему всегда становилось почти плевать на любые мирские заботы и собственные человеческие потребности. – У вас будут какие-нибудь распоряжения? – спросил ассистент, оставшись на пороге. – Нет, Рэдерик. Следите за Паффином. – проговорил Блоухол. "И за собой", – добавил он мысленно, но не стал озвучивать вслух, чтобы не пугать бедного служащего. Все же он старался, а старания док ценить умел. Так что любопытство и недогадливость ассистента были прощены, пока его хорошие качества перевешивали. Пока. Блоухол окинул властным взглядом корпевших у микроскопов и мониторов лаборантов и подъехал к своему столу, чтобы затребовать отчеты. Следующие часы прошли в работе столь приятной и умиротворяющей, что док успел проводить даже самых увлеченных и старательных подчиненных (ему даже хотелось назвать их коллегами, но это слово опускало бы его до их уровня или поднимало бы их до его. В любом случае, подобный лингвистический казус – последнее, что Блоухол хотел был допустить) и сам покинул лабораторию лишь глубоко за полночь. Гасить свет и выключать приборы пришлось самому, но благо это первое, чему его научили еще в химической лаборатории колледжа во времена сопливого детства, а такое, знаете ли, не забывается, пусть с тех пор многое изменилось и много воды утекло безвозвратно. Пустые коридоры бункера манили гулкой тишиной, и скрип коляски, режущий её, словно масло, к счастью, отвлекал на себя достаточно внимания, чтобы сосредоточиться на нем и не наполнять блаженно-опустошенную после многочасовой работы голову новыми мыслями, планами и идеями. Блоухолу было хорошо. Так он чувствовал, подспудно удивляясь – он почти отвык от подобной тишины и спокойной радости момента. Теперь ли, когда под его крышей находится один из опаснейших террористов старого света, и никто не может гарантировать, что его новые идеи сработают, ощущать подобную тихую радость? Подумав так, он неслышно засмеялся – конечно сейчас, когда же ещё? Когда привык к старым бедам, а новые не предвидятся, когда увлечен любимой работой, когда каждый день существуешь так, как тебе угодно и удобно, не подчиняясь ничьей жестокой прихоти или ленной тупости, так трудно осознать тот момент обретения внутренней свободы, развязывающей руки. Переодевшись ко сну и оставив тяжелый, но, несомненно, функциональный протез на тумбочке, на специальной подставке, Блоухол не без труда перекинул собственное тело из коляски в кровать и устроился под одеялом, предвкушая часы заслуженного отдыха. Сон к нему обычно приходил быстро – хорошо жить, когда отвечающий за совесть орган тебе, очевидно, забыли пожаловать или вырезали в раннем младенчестве, как ненужный кусочек плоти на члене. Блоухол уснул. Быстро. И даже начал видеть какой-то сон, но грубый оклик нарушил священное единение головы с подушкой, заставляя морщиться в полудреме и разглядывать нависшую над собой кривую физиономию своего пленника, из-за всех сил пытающуюся втолковать ему что-то, что, несомненно, могло подождать до утра. Но тот был настойчив, и Блоухол решил всё же прислушаться, чтобы через мгновение распахнуть пораженно глаза (глаз), разобрав в потоке бессвязной матершины вполне внятное: – Твою мать, Блоухол, поднимайся! МЫ ГОРИМ!