status quo

xxx

Через окна в пол виден городской полдень со всеми вытекающими из скапливающихся на светофорах машин и людей, непрерывным потоком торопящихся по своим делам. В воздухе витает предвкушение зимы, искрящееся и дрожащее, в такое время у Минхо всегда желание вести себя как самые умные животные (кошки) — сворачиваться в клубок и не выходить из дома, снизив контакты с двуногими созданиями до самого необходимого минимума (звучит как что-то из параллельной вселенной). В такие моменты зависть к Суни возрастает до невиданных высот (серьезно, ей даже не надо беспокоиться о еде, квартплате и рабочих вопросах — разве это не рай?). А ещё у Суни нет проблем в отношениях с одним упрямым и обидчивым придурком, который не способен нормально выражать свои претензии, а Минхо, так уж получилось, не умеет слушать без внутреннего фильтра, переворачивающего всё с ног на голову. Постучав пальцами по столу, чтобы немного сбить мысли с ненужного направления (странная, но работающая схема), Минхо смотрит на Джисона, который в течение получаса жалуется на преподавателя по линейке, на сам предмет и немного на Сынмина, который «слишком умный и понимает всё влёт» и «разве это законно?!». Остаётся только пожать плечами. У Минхо, который учился на том же направлении, что и Джисон, по тем же причинам (родители внушили необходимость «правильного и нужного» образования, потому что «как ты себя прокормишь своими танцульками?»), тоже были проблемы с доброй половиной всех дисциплин, предусмотренных программой. Звучит, конечно, весьма печально, как и диплом с преобладающим количеством троек, но на деле грустить не из-за чего, потому что сейчас Минхо чувствует себя на своём месте (как и его диплом, запрятанный в одном из ящиков комода). Поэтому без капли сожаления Минхо отвечает на все недовольства друга: — Не всем же быть такими тупыми, как мы. — Я не тупой! — Джисон морщится на приподнятую в недоверии бровь, но настойчиво продолжает. — Мне просто нужно больше времени, чтобы врубиться. — Просто признай, что ты не шаришь, и завидуешь Сынмину, который шарит на изи. Джисон складывает руки на груди и демонстративно смотрит в сторону. — Иди нахер, хён. Хочется пошутить в духе «я бы с радостью, но мой хер на меня обижен». Или наоборот? Кто вообще затеял ссору на этот раз и кто в чём виноват? — Но вообще, я согласен, что ты туповат, — Минхо таращится на Джисона, который говорит это с непоколебимым видом. Минхо, конечно, не спорит, что его уровень знаний далёк от идеала, но такая наглость? Удивительно. — Я смотрю, ты берега путаешь, Джисони. — Ну, в смысле, в житейском плане. — Это говоришь мне ты? Человек, который думал, что хороший помидор — это мягкий помидор? — Да я не про это! — скулит и бормочет что-то в духе «вообще-то, это было бы логично». — Я про тебя и Чан-хёна, который тоже туповат. Зубы непроизвольно сжимаются сильнее, чем необходимо. Иногда Минхо кажется, что Джисон телепат или что-то в этом духе. Невероятно, как он почувствовал, что буквально минуту назад упомянутый Чан-хён был центром мыслей Минхо. Как, впрочем, почти всегда. — Когда вы уже поумнеете? Это, конечно, всё очень романтично и мило, что вы даже извилину делите друг с другом, — натыкаясь на раздражённый взгляд, Джисон только фыркает и, совершенно не стесняясь, громко втягивает через трубочку остатки молочного коктейля. Кто вообще заказывает холодные коктейли зимой? — Нет, ну правда. Не может же продолжаться бесконечно, всё это ваше «тяни-толкай» и игнорирование проблем. Минхо только закатывает глаза. Когда это Хан Джисон стал ещё и экспертом в области отношений? — За Чана переживаешь, да? — Вообще-то, ты тоже мой друг, — в голосе звучит обида. Джисон явно расстроен, и Минхо думает, что в очередной раз ранит тех, кто ему дорог. — Просто... Хён, ты же понимаешь, что это ненормально? Разглядывая проезжающие машины и людей, спешащих в час пик по тротуару, Минхо игнорирует вопрос, который в принципе и не требует ответа. Конечно, он знает, что их с Чаном отношения за последний год превратились в полный беспорядок. Каждый спокойный промежуток — это затишье перед бурей, перед ссорой, где каждый стремится больнее друг друга уколоть, укусить, разодрать. Садистское удовольствие довести другого до ярости. И хотя Минхо часто провоцирует первым, Чан никогда ему не уступает. Обычно люди должны расходиться в разные стороны, чтобы не мучить друг друга, или пытаться что-то исправить, чтобы не жить в постоянной синусоиде со спадами и подъемами, но Минхо не может себе представить, что в его жизни не будет Чана. Поэтому они держатся друг за друга почти отчаянно, причиняя боль, но заполняя все пустоты и трещины знакомым присутствием. Наверное, они и правда идиоты. — Чан старается не показывать нам, но он волнуется. Когда планируешь вернуться? — Джисон вырывает его из своих мыслей и смотрит пасмурно из-под нахмуренных бровей, отбивая в стаккато по краю чашки новую — очевидно — песню. Уйти из квартиры хотя бы на несколько часов, превратившиеся в несколько суток, было очень импульсивным решением, о котором Минхо пожалел практически сразу, как захлопнул за собой входную дверь. Но отступать от своего порыва не стал, как минимум потому, что не хотел видеть в тот момент самодовольное лицо своего парня. А ещё очень хотелось, чтобы Чан пострадал и подумал о том, насколько ему будет жизнь не мила без Минхо. — Во сколько он сегодня уйдёт из студии, не знаешь? — это его раздражающая привычка, с которой Чан обычно заводится, как по щелчку — увиливать от вопроса. — До восьми должен быть, но наверняка задержится, — Джисон или не замечает, или просто смиренно принимает, что его вопрос проигнорировали. Стоккато становится резче. Закусив губу, Минхо рассматривает стол. Повод для ссоры наверняка был глупый и уже стерся из памяти за пару дней, злости внутри практически нет. Зато есть тоска, от которой сводит что-то в солнечном сплетении, и тупое желание увидеть и поцеловать этого придурка. Поэтому: — Сегодня, — он резко отодвигает стул, и Джисон от неожиданности вздрагивает и округляет глаза. — Я вернусь домой, — к нам домой, проносится на заднем плане в мыслях, — сегодня. Заметно, сколько всего хочет сказать Джисон по этому поводу, но он только поджимает губы и кивает. Конечно, он прав, конечно, им надо поговорить и обсудить, выяснить, в конце концов, что происходит в их отношениях и что с этим всем делать, но это может потерпеть. Ещё один раз, по крайней мере. Ещё один раз, повторяет про себя Минхо, как мантру, прикусив губу. Дожидаясь пока Джисон соберёт свои вещи и напишет Хёнджину, что он освободился, едет в общагу и готов по пути принести ему что угодно из магазина (что угодно, но не дороже четырёх тысяч вон), Минхо, почувствовав какую-то небывалую щедрость и, возможно, желая загладить вину, оплачивает свой и джисонов счёт и мысленно уже падает в чановы объятия. Чувство, будто леска, обмотанная вокруг сердца, тянет его туда, в определенном направлении, в определенные руки. Вопрос только в том, кто из них двоих попался на крючок в этот раз.

xxx

Икеевский плед, потрёпанный временем и каждым, кто в него кутался (а таких было много), едва спасает Минхо от задувающего в открытое окно ветра, холодного и колючего, вроде как свежего, но почему-то очень неприятного. Балконная дверь плотно закрыта, чтобы дым не просочился в комнату и не пропитал каждую вещь в квартире табаком — курить-то Минхо курит, но запах сигарет, который оседает и со временем впитывается так, что хрен выветришь, не очень любит (и, в общем-то, Чан тоже). Он принюхивается и тут же хмурится, потому что плед уже провонялся, естественно. «Ничего, — думает Минхо, делая затяжку, —пусть отныне это будет балконно-курительный плед». Как раз для таких моментов. По рукам бегут мурашки от очередного порыва ветра, ткань сползает с плеча, и Минхо пытается зубами притянуть её на место, чтобы окончательно не околеть среди каких-то коробок, чанова велосипеда со спущенными шинами и старой когтеточки Суни, которую давно пора выкинуть, но руки почему-то не доходят. Он снова сильно затягивается и выдыхает дым в кромешную темноту за окном. Было бы здорово туда же выкинуть ненужные мысли, которые непрерывным фоном звучат в голове, как помехи на телефонной линии. Раздражение потихоньку отпустило его, уже окончательно. По крайней мере, он больше не чувствует желания от души пнуть велосипед и поорать. Легко, не задумываясь даже, он слезает с невысокой стремянки, которая заменяет у них на балконе табурет, и вдавливает окурок в импровизированную пепельницу (банку из-под арахисовой пасты, которую очень любит Чан и которую же терпеть не может сам Минхо). Плед, аккуратно свернутый, остаётся теперь на балконе, как будто уходит на почетную (хотя, скорее уж, не очень) пенсию. По открытым рукам все ещё бегут мурашки, хотя в комнате тепло. Краем глаза отмечая время на духовке — уже почти час ночи, Минхо щёлкает электрическим чайником, который тут же начинает шуметь, а сам лезет за пакетиками, которые, вроде бы, ещё должны были остаться. Он хватается пальцами за столешницу, сжимает слишком сильно, будто пытается сломать. Злость на Чана до сих пор никуда не делась, хоть и утихла, спрятавшись где-то внутри, но к этой злости ещё примешивается чувство вины за все резкие слова, которые он бросил на этот раз. Из-за этого он злится уже и на себя тоже. Возможно, поорать всё-таки не помешало бы. Снова и снова, по замкнутому кругу, они ссорятся и мирятся. Тысяча и одна причина разругаться и наорать друг на друга, и полторы причины снова схватиться за руки, притянуть и держаться. Бесконечная гонка за счастьем, в процессе которой они калечат друг друга. А счастье ли это вообще? Минхо вздыхает, потому что это так трудно понять: и им самим, и всем друзьям, которые наблюдают за тем, что происходит. Одновременно с щелчком закипевшего чайника слышится копошение за дверью. В другой ситуации, Минхо может быть и испугался бы, но сейчас он прекрасно знает, кого там принесло. Кроссовки Чана знакомо скрипят по ламинату, он роняет на пол свой рюкзак, и, кажется, едва не падает сам, как обычно балансируя на одной ноге, пытаясь развязать шнурки. Изо всех сил Минхо ищет в себе недовольство, раздражение и повод продолжить ссору, но внутри ничего не откликается, как следовало бы. Всё это не ушло, просто затаилось на какое-то время. К сожалению или к счастью, как посмотреть, Чан не умеет ходить тихо — Минхо прекрасно слышит, как тот пробирается по темной комнате к нему. Вот он споткнулся о провод удлинителя, вот наткнулся на край стола, прошипев что-то неразборчивое и матерное под нос. Если бы хотел, Минхо давно бы обернулся, но он так и стоит, сжимая столешницу и гипнотизируя цифры на духовке (00:52) в настороженном ожидании следующего шага человека, который его сводит с ума одновременно в двух смыслах: бесит до сжатых челюстей и заставляет верить во что-то светлое и высокое, непроизносимое вслух слово. Наконец, Минхо чувствует, как чужие руки обхватывают его за талию, а холодный нос утыкается в шею, посылая разряд вниз по позвоночнику. Это приятно, очень — Минхо едва сдерживает себя от дрожи, потому что не хочет первым сдаваться. Чан вздыхает, опаляя шею контрастно-тёплым воздухом и вжимается чуть сильнее. — Ты здесь, — он прикусывает кожу на шее, и Минхо позволяет себе вздрогнуть. — Я скучал, — широкая ухмылка расползается по лицу — как-никак, в этот раз Чан снова сделал шаг навстречу первым. Что-то уродливое и неправильное — самодовольство и тупое злорадство — греет изнутри. Теперь нет смысла и дальше изображать неприступность, поэтому Минхо разворачивает в руках Чана и резко притягивает его в поцелуй. Оба получают извращенное удовольствие, кусаясь в процессе. Минхо резко тянет чановы волосы на затылке, и тот громко стонет, посылая очередной разряд по телу. Это снова приятно, и снова — очень. В ответ Чан сильнее вжимает его в кухонную тумбу и лезет прохладными ладонями под футболку, пересчитывая рёбра. С их практически одинаковым ростом штука с размещением и поцелуями на столешнице абсолютно не работает, поэтому Минхо не собирается больше терпеть боль в пояснице и начинает подталкивать Чана, не прекращая его целовать, к дивану, где тут же залезает ему на колени. Это знакомо, это приятно, это возбуждает, как и всегда. — Скажи уже что-нибудь, — требует Чан, отрываясь от искусанных губ. Чужие глаза мерцают в темноте, иногда ему кажется, что Минхо перенял это у своей кошки, как и некоторые другие привычки и качества. Он сглатывает и не может оторвать взгляд от того, как его парень скользит языком по своим губам, будто взвешивает, что сказать. Это раздражает и заводит одновременно, то, как он играет с Чаном. Иногда эти игры причиняют боль, но сейчас окутанный возбуждением мозг Чана воспринимает их с интересом и нетерпением. Руки непроизвольно прижимают Минхо ещё ближе. Чужие губы растягиваются почти в дьявольской ухмылке. Минхо наклоняется ближе к чанову уху, и шепчет, будто кто-то ещё может их услышать: — Я хочу тебя. Это призыв, это сигнал, это код. Чан легко переворачивает Минхо на спину, глядя сверху вниз в его искрящиеся глаза. Целует, прежде чем стянуть футболку. Именно так каждый раз они мирятся. Леска натягивается.

xxx

Быстро осмотревшись по сторонам, Минхо перебегает дорогу в неположенном месте. Не то, что бы он очень торопится, но перед свиданием с Чаном (в кои-то веки решили выбраться за пределы квартиры) хотелось бы успеть забежать домой, чтобы переодеться и покормить Суни, иначе маленькое мохнатое чудовище потом будет мстить: либо расцарапает обивку дивана, либо их руки. Чан постоянно орёт в такие моменты, как будто на него напал Чикатило или чужой, грозится вышвырнуть кошку с шестнадцатого этажа и психует на Минхо за то, что притащил её ещё совсем крохой, которую обнаружил под кустом, когда шёл домой после вечерних пар на последнем курсе и «сделал их родителями раньше, чем они были готовы». Тогда Минхо смотрит на него своим супер-осуждающим-взглядом и произносит только одно имя в противовес — Чонин, которого уже Чан подобрал где-то в продуктовом магазине на районе возле прилавков с чипсами и нарёк их общим сыном, тусующимся у них в студии по известному лишь ему графику. Сыном, который находится в переходном возрасте, и, несмотря на внешнее очарование, обладает змеючным характером («Видишь, видишь, Минхо? Он весь в тебя!»). Но, если вернуться к Суни и её зверствам, ожидаемо, что долго обижаться Чан не умеет, поэтому спустя пятнадцать минут после получения травм царапин, преувеличенно недовольного сопения, надутых губ и обработки рук хлоргексидином, Чан оттаивает и снова сюсюкается с Суни, наглаживая светлое пузико. Вслух Минхо даже под дулом пистолета не признается, насколько это мило. Спойлер: слишком мило, ощущения практически такие же, как от приторного привкуса во рту после шоколадного мороженого с шоколадным топингом (проблема в том, что Минхо любит и то, и другое). Суни встречает его, как и ожидалось, недовольным мяуканьем и попытками ударить лапой, благо, что без выпущенных когтей, когда Минхо тянется почесать за ушком. Стянув кеды, он сразу движется к кухонной зоне. — Понял, понял, — вздыхает, доставая упаковку с кормом из нижнего ящика тумбы. — Сначала еда, потом нежности. Кошка только мяукает и начинает есть, дождавшись, когда Минхо отсыпет нужную порцию в миску, даже не взглянув в его сторону. — Неблагодарное животное, — ласково фыркает он, поднимаясь с пола и делая по четыре наклона в каждую сторону, чтобы размять затёкшие мышцы. Сегодня занятий было немного, всего две группы, но с каждой из них они только начали ставить новую хореографию, поэтому, как и всегда на начальном этапе, он пашет больше, чем ученики, раз за разом прогоняя связки и отдельные трудные элементы чуть ли не индивидуально с каждым. Чтобы немного отвлечься, Минхо лезет проверять последние уведомления на телефоне. Там есть парочка сообщений в общих беседах, спам из жизни Джисона о Хёнджине и его длинных ногах, фото очередной выпечки от Феликса, на которое он ставит заслуженный лайк, приглашение на кофе и покрысить о знакомых от Сонхва, на что он тут же отвечает согласием. Ещё висят сообщения от Чана, где только парочка скринов с шутками из твиттера и «ЗАЕБАЛСЯ» орущим капсом, в принципе, ничего нового и удивительного, но Минхо отсылает эмоджи рукопожатия в знак глубокой солидарности трудящихся творческой индустрии (и бойфрендов). Проверив время, Минхо понимает, что пора идти в душ, чтобы потом не бежать, сломя голову. В ванной его встречает срач вокруг корзины с бельём, как будто Чан вдруг решил пойти в чём-то потном и вонючем на работу (но он не мог… не мог ведь, правда?). На самом деле, скорее всего, ему просто приспичило перед самым выходом проверить, существует ли парный носок от обнаруженного одиночки в груде чистых вещей. Убрать за собой, конечно же, он не успевал, потому что безбожно опаздывал. Вдох-выдох, Минхо, пора привыкнуть. Спустя минут сорок, Минхо натягивает пальто (холодно, конечно, но иногда внутренний дедовский голос замолкает, в нём загорается желание повыпендриваться и поморозить задницу) и выбегает из квартиры, не забыв поиграть с Суни напоследок. Да, он вернётся ночью, но разве нужно расписание для проявления любви и заботы к котам? Да и к людям, в принципе, тоже не нужно, просто с ними коммуницировать сложнее. По улице Минхо двигается перебежками не только потому, что реально холодно, ветер пробирает до костей, а внутренний голос деда ноет о том, что надо было надеть пуховик, всё равно Чан сам придёт одетый, как капуста, но и потому, что время немного поджимает. Нужно поторопиться, если он хочет прибежать раньше Чана и купить билеты на сеанс, чтобы тот, в свою очередь, взял им отвратительно-прекрасной еды из мака – Минхо мечтает о бигтейсти ролле уже вторые сутки. Ещё вчера они выбрали странный, нераскрученный триллер, в надежде, что на него никто не пойдёт, и они смогут обсуждать всё в голос, громко шуршать едой и целоваться, никого при этом не смущая. В принципе, так и получается — большая часть мест свободна, а если и занята — то ближе к экрану, Минхо берёт билеты на последний ряд, ухмыляясь в ответ на подозрительный взгляд кассира, и садится на один из кожаных диванов у стены в холле, погружаясь в бесконечные ленты твиттера и инстаграма, пока есть немного времени до сеанса. Перед этим он скидывает Чану фотографию билетов на фоне своих ботинок и рассыпанного ребёнком попкорна, с подписью «с тебя макдак». Когда четыре человека, которые тоже купили билеты на этот сеанс, просачиваются в зал и оттуда доносятся звуки трейлеров будущих фильмов, Минхо отрывается от соцсетей, оглядывается, потом снова обращает внимание на телефон. Чана нигде нет, сообщений от него, впрочем, тоже, даже на запрос еды он не ответил. Для надежности, оглянувшись ещё раз, Минхо щелкает на номер Чана в избранных контактах, слушает ровные гудки и готовится разразиться тирадой о том, что он делает с опаздывающими на его занятия, и что Чану будет гораздо хуже. Звонок отправляется на голосовую почту. Потом ещё один. И ещё один. Ладно, говорит Минхо, наверное, у Чана сел телефон и он заблудился в трёх домах, пока шёл от метро. Это в его стиле. Но спустя полчаса Минхо начинает сомневаться в своей теории. Он чувствует, как к горлу подкатывает паника, перекрывая доступ к кислороду. Что-то случилось. Наверняка что-то случилось. Мысли разбегаются в разные стороны, как тараканы на кухне в общаге. И тут его озаряет. Джисон. Вроде бы, сегодня Джисон должен был пойти в студию Чана, чтобы доделать их личный проект, поэтому он должен знать, что произошло, или хотя бы сможет дать какие-то ориентиры. Трясущимися пальцами, едва попадая в строчку с джисоновым именем в исходящих, Минхо набирает друга и мысленно подгоняет сотовую связь. Трубка снимается спустя несколько бесконечно долгих секунд. — Алло? — голос Джисона искрится едва отзвучавшим смехом, и Минхо невольно напрягается и пытается прислушаться к фоновому шуму на той стороне линии. — Джисон? Ты в общаге? — Не-а, я в студии. Мы только-только закончили. Да бля, Чанбин, заткнись, я ничего не слышу, — бормочет он в сторону. — Кто это? — Минхо слышит голос на заднем плане и внутри разжимается тугая пружина страха, потому что это голос Чана. Затем он хмурится, потому что в смысле Чан в студии? — Это мой любимый злюка-хён, — растягивает Джисон, а потом, словно сообразив, что Минхо всё ещё на линии, возвращается к нему: — Ты по делу или просто поболтать? — У вас там всё в порядке, да? — Минхо игнорирует шпильку в свою сторону и ерошит волосы. Черт возьми, какого хрена происходит. — Ага, всё супер, — пауза, во время которой Минхо снова слышит приглушенный чанов голос. Шестеренки в его голове вертятся. — А у тебя? Минхо, ты вообще где? Шумно как-то. Ты не дома? — сыпет вопросами Джисон, явно напрягаясь. Вдруг с той стороны слышится глухой звук падения и копошения, а затем Чан очень громко орёт «Ёбаный в рот! Это Минхо? Который, блять, час?» и всё становится на свои места. В середине коридора, рядом с огромным стендом очередной супергероики, Минхо замирает. Растерянность сменяется осознанием, а затем — пылающей яростью. О нём забыли. Чан благополучно забыл о назначенной встрече. — Хён? Ты ещё тут? Кажется, Чан-хён хочет… — Нихуя он не хочет, — шипит Минхо. — Я пошёл развлекаться, а он пусть работает дальше, — и сбрасывает вызов. Руки трясутся, но уже совсем не от леденящей паники. Минхо зол, он настолько зол и обижен, что готов, как в тупых фильмах, бить стены. Одна его часть хочет поехать домой, обнять Суни и, может быть, немного поплакать. Другая же – решительно настроена поехать в любимый клуб, нажраться и потанцевать от души, чтобы отпустило, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту внутри от того, что его бойфренд просто положил болт на их планы, даже не вспомнил о них. Кивнув сам себе, Минхо выкидывает в ближайшую урну билеты на проклятый сеанс и выбегает на холод, хлопая по карманам в поисках сигарет. Благодаря лихой молодости, Минхо знает клубные и барные улицы, как свои пять пальцев, хотя, конечно, за последние годы скучной взрослой жизни хватка на такие вещи у него стала гораздо слабее. Сразу из метро он направляется в определенный, более-менее приличный клуб, где когда-то был завсегдатаем с друзьями из университета, и, без проблем миновав фейс-контроль и протолкнувшись сквозь толпу, идёт к барной стойке, чтобы перво-наперво накидаться, как завещали предки. Музыка бьёт по перепонкам, но это нормально. Ему всегда нравилось в клубах, что надо орать буквально в ухо, чтобы тебя услышали, а лучше вообще молчать и просто отрываться, не обращая внимания ни на стремные подкаты, ни на собственные мысли. Решив не размениваться по мелочи, берёт сет шотов с водкой и методично пьёт один за другим, чувствуя приятное послевкусие какого-то ликера и ударивший в голову градус. Просит повторить, параллельно оглядывает танцпол в поисках интересных кадров и планирует свой выход. Всё идёт по плану. Спустя полчаса Минхо обнаруживает себя весьма пьяным, но уверенно двигающимся среди других таких же пьяных тел под ремикс одной из популярных песен. Это совсем не значит, что скоро он отрубится или уйдёт блевать в клубный туалет, просто мерзкое ощущение после случившегося полтора часа назад отошло на второй план, сменившись расслабленностью в мышцах и блаженным алкогольным туманом в голове. Иногда очень приятно не думать вообще ни о чем. Просто двигаться так, как получается. А двигаться у Минхо получается, конечно же, очень и очень хорошо, в конце концов, он этим зарабатывает на жизнь, и вообще танцы — его страсть со средней школы. Ему нравится не так много вещей, но если он к чему-то испытывает интерес, то это всё — полное погружение и самоотдача. Конечно, есть отличия между танцами в хореографическом зале, где каждое движение выверено, где все элементы продуманы и вытекают один из другого, и между танцами в клубе, где Минхо двигается исключительно на инстинктах и импульсах. Но — это даже не нарциссизм, это просто констатация факта — его импровизация всегда была отменной, даже под градусом, поэтому он просто двигается, как хочет, а половина всех людей вокруг оборачиваются и пялятся на него. Самолюбие Минхо урчит сытой кошкой, накормленной чужими взглядами, и он продолжает танцевать под не самую хорошую музыку. Всё идёт по плану. (Даже если это не самый удачный план).

xxx

Чан проебался. Очевидно, конечно, но Чанбин всё равно ему об этом со всей любезностью сообщает, пока Чан зажимает переносицу пальцами и смотрит на телефон, где после подключения к зарядке на ожившем экране сообщения от оператора о почти десяти пропущенных вызовах и от Минхо с фоткой билетов и просьбой купить еды в маке. От всего этого веет дикой безнадежностью ситуации, особенно потому, что Минхо теперь игнорирует его звонки. Неудивительно, конечно, но Чан всё равно позволял себе надеяться. Как же феерически он проебался. — И что теперь делать, хён? — осторожно спрашивает Джисон, будто это их общая проблема, а не одного Чана. Тот не знает, что ответить, потому что сам не решил, как разгребать получившийся пиздец. Конечно, никто не умер и это не самое страшное, что могло бы произойти, но он прекрасно понимает масштаб проблемы: уязвленная гордость Ли Минхо. — Я не знаю, Джисон, — выдыхает Чан, снова сжимая переносицу. — Да в смысле, блин, Чан? Извиниться, вот что делать. — Мне кажется, его сейчас лучше не трогать… Чанбин смеётся и качает головой: — Запомни, Джисони, это хуёвая тактика — игнорировать ситуацию и давать человеку самому всё додумывать, даже не пытаясь объясниться. Особенно, — выделяет Чанбин, выразительно глядя на Чана, — если сам и накосячил. — Да, блять, понял, понял я. Сосредоточив внимание на значке аккумулятора в углу экрана, Чан пытается понять, как ему на самом деле быть. Он хочет поговорить с Минхо, как можно скорее, конечно, он хочет. Но будет ли это правильно? А, что ещё важнее, куда ему сейчас ехать: домой, в кинотеатр или ещё куда-то? Где искать Минхо, если он категорически игнорирует его звонки, а геопозиция айфона отключена, чтобы, очевидно, Чан не смог его обнаружить. Черт возьми, какой же он продуманный. — Что конкретно Минхо сказал тебе, перед тем как сбросил? Опустив взгляд в пол, Джисон неловко мнётся, будто сомневается, стоит ли говорить дословно. Чан устало вздыхает. — Да ладно, я знаю, что ничего лестного обо мне там не было, — Джисон вскидывает голову и моргает. — Нетрудно догадаться, знаешь ли. — Ну, в общем, — глубокий выдох, — он сказал: «Нихуя Чан не хочет, я пошёл развлекаться, а он пусть работает дальше». Повисает тишина на буквально на минуту, потому что вариантов, на самом деле, не так уж и много, и Чан, зная своего парня, представляет, куда тот мог поехать, чтобы «развлечься». — Скорее всего, он поехал в клуб. — Хорошая мысль, хён! — Джисон пытается подбодрить всех и каждого даже в самых запущенных ситуациях. — И как ты собрался вычислить, в какой именно? — хмыкает Чанбин. — Все клубы будешь обзванивать? Когда Чанбин нервничает, он всегда начинает грубить и язвить, поэтому Чан не обижается. Заслужил, в конце концов. Да и вообще, несмотря на то, что Чанбин — в первую очередь его близкий друг, когда вы столько лет встречаетесь, грань между «мои друзья» и «твои друзья» немного стирается, поэтому он, собственно, переживает и за Минхо тоже. — Нет, — закатывает глаза Чан. — В конце концов, я знаю те, где он раньше часто бывал. Он мне рассказывал, я помню названия, — лучше бы ты так помнил про назначенные встречи, говорит он сам себе. — Нам поехать с тобой? — осторожно спрашивает Джисон. Чан качает головой и оглядывается в поисках бумажника и ключей. — Лучше я один. Сейчас, почти в час ночи, идея с поиском Минхо в клубе кажется довольно сомнительной, учитывая, что три варианта из пяти он уже посмотрел, и голова начинает болеть от грохочущих басов и душных помещений, набитых битком пьяными людьми. Но бросать затею уже просто бессмысленно и невозможно, потому что метро уже закрыто, и, что важнее, он начинает в какой-то степени волноваться за сохранность Минхо и без него отсюда точно не уедет. Даже если он неправильно запомнил название клуба, он на сто процентов уверен в том, что обычно тот тусил в Итэвоне. Поэтому он проходит четвёртый фейс-контроль за вечер и ныряет в клуб дурацким названием «Санта-Барбара». Стоило догадаться, что как и всё происходящее сегодня, название клуба, в котором он найдёт Минхо, обязательно будет тупым. Не по закону жанра, Чан замечает его не с порога, а лишь спустя минут семь хождения по залам (их несколько и во всех неимоверное количество людей). Но когда находит, удивляется, почему взгляд не выцепил его мгновенно. Потому что… ну, потому что это Ли Минхо. И не просто Ли Минхо, а Ли Минхо, который танцует. На пару мгновений Чан замирает и просто пялится, потому что, на самом деле, не помнит, когда последний раз ходил в танцевальный зал к Минхо, хотя раньше, на первых порах знакомства и отношений, делал это на регулярной основе. Эстетически приятно смотреть на его движения, которые то плавные, то резкие, всегда идеально подходящие к музыке и атмосфере, всегда идеально подходящие самому Минхо, как будто он родился в этой стихии сразу, хотя Чан прекрасно знает, сколько труда вложено в ту форму, в которой он сейчас, и сколько он вкладывает, чтобы развиваться дальше. Он уже собирается подойти к Минхо, чтобы взять за руку, вытащить из толпы и вонючего клуба, увезти домой и там объясниться, когда вдруг замечает то, на что не обратил внимания до этого. Рядом с Минхо танцует кто-то высокий и широкоплечий, пожирая при этом его парня взглядом, наклоняясь, чтобы что-то сказать. Но даже не это спускает внутренних псов с цепи, хотя в целом, обычно для ревности ему бы хватило и этого, а то, что Минхо что-то отвечает, смеётся, запрокинув голову, не прекращая двигаться в ритм музыке. Внутри Чана клокочет ярость, он сам не понимает, как оказывается в другой части зала. — Извините, что прерываю, — криво улыбается парню, который вблизи оказывается ещё и симпатичным на мордашку, — но я украду своего бойфренда. Парень удивленно поднимает брови, а Минхо разворачивается к нему с шоком на лице, который, впрочем, быстро сменяется раздражением. — Чани, прости, но я занят, — шипит он, а Чан, сощурившись, смотрит ему в глаза, поддёрнутые алкоголем. Челка растрепалась, лоб чуть блестит от пота, но он выглядит все равно потрясающе. — Давай как-нибудь потом. — Нет уж, сейчас, — он хватает Минхо за локоть и тащит за собой к гардеробу. Тот в принципе уступает Чану в силе, но и подвыпившее состояние только способствует тому, что тащить за собой его очень легко. Парень, с которым он танцевал, остаётся позади потрясённым, но догнать их не пытается. — Ты охуел? — только когда Чан тыкает гардеробщику на свой пуховик и пальто Минхо, тому удаётся сбросить чанову руку. — Я никуда не пойду, отъебись от меня. — Пойдёшь. Я уже вызвал такси. — Вот и катись! — Без тебя я никуда не уйду, — гнёт своё Чан. — Чан, блять, — психует Минхо, игнорируя косые взгляды работников клуба, — ты уже испортил мне вечер, может быть, остановишься на этом? Дай мне потанцевать. — Видел я как ты танцуешь, — огрызается Чан. — Какой это был парень по счету? От неожиданности Минхо чуть не роняет пальто, а потом резко откидывает голову и хохочет. Чан сжимает кулаки. — Опять ревнуешь? Ох, Чани-Чани, — он всё-таки влезает в рукава и, кивнув на прощание наблюдавшим их представление сотрудникам, вальяжно выходит на улицу. Чертыхнувшись, Чан выбегает за ним, проверяя смску об ожидающей их машине. Леска натягивается до предела.

xxx

В такси они едут в гробовом молчании, сидя практически на разных концах заднего сидения, уставившись каждый в своё окно. Водитель пытается развести их на беседу, но попытки не приносят успеха, и все слова натыкаются на глухую стену молчания и витающего в воздухе напряжения. В итоге он прекращает вбрасывать общие фразы о погоде и пробках, делая радио погромче. Там Викенд поёт про слёзы, которые надо оставить для другого раза, и Минхо мысленно кивает. Раньше таксисты игнорировали их, потому что смущались прерывать интимные моменты, неважно, пытались ли они урвать друг у друга поцелуй или просто кто-то укладывал свою голову другому на плечо в полудреме. Сейчас же они похожи на заведённый механизм бомбы, того и гляди — взорвется. Минхо протрезвел уже окончательно, и воспоминания о случившемся сегодня накатывают с новой силой, пробуждая то же чувство обиды и злости, но в двукратном размере. Тишина продолжает висеть между ними и в лифте, и в прихожей. Даже жутко от того, как они спокойно разуваются, вешают верхнюю одежду на крючки, проходят в комнату, как будто настраиваются на бой (хотя почему будто?). Пространство помещения почти трещит, кажется, будто тронь — и ударит током по пальцам. Осталось за малым — сделать последний шаг и открыть банку с червями, вывернуть друг друга наизнанку и сжать побольнее. Почесав за ухом недовольную Суни, которая уже видела десятый сон в ворохе подушек, Минхо подходит к раковине и наливает себе воды, потому что уже чувствует начинающийся сушняк. Ему не нужно оглядываться, чтобы увидеть, как Чан сверлит его спину взглядом — он это прекрасно чувствует, по позвоночнику, будто едва надавливая, водят кончиком ножа, но продолжает игнорировать, чтобы позлить. Ничем хорошим такая тактика обычно не кончается, но что в данной ситуации вообще может быть хотя бы близко к уровню «хорошо»? Всё катится по наклонной. — Может быть, всё-таки обратишь на меня внимание? — прилетает раздражённое. Минхо хмыкает. Вот и оно. Началось. — Ой? — он оборачивается с ленивой улыбкой и делает шаг к Чану. — Это говоришь мне ты? Может быть, сначала ты начнёшь вспоминать обо мне? Они стоят друг напротив друга, в одной комнате, практически в личном пространстве, протяни руку и коснись, как угодно, притяни ближе или оттолкни, но кажется, будто сейчас они стоят на разных сторонах пропасти. И нет моста. — Я видел, — злость волнами исходит от чановой кожи, опаляя жаром, — как ты практически на нем висел. Скажешь, что я опять выдумываю? — Не скажу, потому что так и было, — Минхо ухмыляется тому, как Чан теряет дар речи, — но мы танцевали. Просто танцевали, потому что это клуб и потому что нам было весело. Ну, знаешь, — появляются те самые, пренебрежительно-снисходительные ноты в его голосе, которые так бесят всех, — веселиться и отдыхать? То, что можно делать вне работы? Ой, подожди-ка! — преувеличенно-удивленно, — Наверное, ты забыл, что такое расслабляться и... — Прекрати, Минхо... —...и проводить время со своим чертовым парнем. Для разнообразия, хоть иногда. Ой. Плечи Чана заметно напрягаются, он открывает и закрывает рот, очевидно, подбирая слова, он всегда тщательно подходит к выбору слов, и Минхо это знает, конечно, он знает, но опять азарт уделать своего парня в споре берет над ним верх. — Поэтому давай ты не будешь сейчас, обвиняя меня, прикрывать на самом деле неуверенность в себе и своих действиях? — кривая усмешка и приподнятая в пренебрежении бровь. — Ты ведь понимаешь, что всё из-за тебя началось? Видимо, это спускает внутренние заслонки, потому что Чан сжимает челюсть до выступающих на шее вен и режет взглядом. Клокочущая внутри ярость готова выплеснутся наружу и сжечь всё подчистую, будто лава Этны, выжигающая Сицилию. Если бы Минхо знал Чана недостаточно хорошо, он бы подумал, что ему сейчас сломают нос. Но Чан такого не сделает — его правильность, порой раздражающая, если честно, но в то же время внушающая уважение всех и каждого вокруг него, не позволит ему махать кулаками по первому порыву злости. — Ты обвиняешь во всём меня, просто потрясающе, — Минхо ощетинивается, чтобы возразить, но Чан поднимает руку, не давая сказать. — Нет, подожди. Да, я виноват, что сегодня заработался и из-за разрядившегося телефона не пришёл в кино… — Конечно, блять, виноват! Я ждал тебя там, как идиот! — Я и не отрицаю, что виноват в этом! Хватит перебивать! Это вот оно, то самое, что я хотел сказать, Минхо. Что ты чертов эгоцентрик, что ты просто думаешь сейчас о том, что тебя кинули. Ты не думаешь о нас. Из-под нахмуренных бровей Минхо смотрит в упор, почти гипнотизируя. Внутренние кошки скребутся где-то в центре грудной клетки, доставая на поверхность что-то тёмное. — Что это значит? — Да то и значит, Минхо! Что ты ведёшь себя как мудак со мной, и это стало нормой, — чанов взгляд скользит по полкам и корешкам книг, а потом резко перемещается на Минхо, и тот видит отражение своего раздражённого и усталого лица на радужках. В лоб прилетает прямолинейное: — Когда ты последний раз интересовался мной? — А ты когда интересовался моими делами, в таком случае? Ты, значит, тут белый и пушистый, а я гнида последняя? — огрызается Минхо в ответ. Он не может уловить направление разговора, а потому чувствует себя так, будто пытается бежать по воздуху над пропастью, комично перебирая ногами. Чан качает головой и трёт глаза. — Лучшая защита — это нападение, да? Ты даже не пытаешься меня послушать, блять. Ты прешь напролом, чтобы высказать всё поскорее. — Потому что я не собираюсь слушать, как ты переводишь стрелки. Какого черта? Ты сорвал наши планы, кинул меня, не дал потусить нормально, приревновал с нихуя… — С нихуя? Минхо, ты охренел? — Чан снова взрывается. — Кто кого ещё идиотом выставил. Ты думаешь, мне приятно было смотреть на это?! — А мне приятно было узнать, что ты в студии песенки свои сочинял? Глаза Чана темнеют. Даже на его слух это звучит отвратительно, но Минхо отказывается отступать. Где-то на столе вибрирует телефон. — Вот значит как. Песенки, — сквозь стиснутые зубы произносит Чан. — Это как раз то, о чем я говорю — ты ебаный эгоист, и тебе на меня насрать. — Это работает в обе стороны, дорогой, — паскудно ухмыляется Минхо. — Не делай вид, что один я тут весь такой хуёвый. — Ты снова меня не слышишь, господи боже блять. Тебе лишь бы виноватым во всем был я, на остальное плевать! — Что я должен услышать, Чан? — от их криков проснулась Суни, недовольно мяукнула и, соскользнув с дивана, скрылась в коридоре. Удивительно, как ещё не начали стучать по стенам соседи. — Единственное, что ты сейчас говоришь — это оскорбления в мой адрес. Они смотрят друг другу в глаза и тяжело дышат, как после забега наперегонки. Это всё ощущается так странно, но в то же время нельзя не признать, что рано или поздно должно было произойти нечто подобное. Нечто более глобальное и неприятное, чем происходит у них обычно. Свет от торшера отбрасывает оранжевые блики на светлые чановы волосы, неопрятно торчащие и спутанные, и если обычно Минхо бы думал о том, как это красиво, сейчас он этого не может даже про себя произнести: слишком велико раздражение и взвинченное состояние. С напряжением во всем теле Минхо ждёт следующего раунда обвинений, как вдруг у Чана в глазах мелькает что-то болезненное, и он спрашивает: — Как давно мы перестали понимать друг друга, Минхо? Вопрос виснет в воздухе, метафорические буквы плавают, касаясь то макушки, то ушей, то носа. Сглотнув, Минхо в растерянности моргает. Это неожиданно сбивает градус злости между ними, вплетая едва заметную, но все набирающую силу безнадежность. Ему не нравится не знать чего-то или быть позади Чана, который любит кичиться своей наблюдательностью, поэтому отчаянно пытается вспомнить, когда всё начало разваливаться. Но не может. Они ведь не были такими всегда, так почему?.. — Молчишь? Потому что тоже не знаешь, да? — Чан отступает и садится на диван, прячет лицо в ладонях. Ну, по крайней мере, вопрос остаётся неотмеченный для них обоих, мало утешает, но всё-таки. — Мне кажется, что мы где-то ошиблись, раз оказались здесь. Всё говняно и неправильно. В это же мгновение пузырь горечи и озлобленности внутри лопается. Будто сдуваясь вслед за ним, Минхо тоже делает шаг назад, к кухонным шкафам, опираясь на них, чтобы не потерять равновесие, хотя все равно кажется, будто пол под ногами стал болотом и затягивает его в давящую темноту. Он делает судорожный глоток воды из ранее наполненного стакана, чтобы чем-то занять себя. — Мы только и делаем, что ругаемся и играем в перетягивание каната с разных сторон, — продолжает Чан. — Зачем нам тогда всё это? Новый вопрос присоединяется к предыдущему в своём полёте над их головами, поднимается к потолку, заполняет комнату, вытесняет всё между ними, отдаляет их друг от друга. Зачем нам тогда всё это? стучит в висках метрономом, отмеряя оставшееся время. — Ты имеешь в виду отношения? — хмыкает Минхо. — Да. Прикусив губу, Минхо стучит по гладкой поверхности стакана, собирая в одну кучу мысли и слова. Хочется сказать что-то типа «потому что мы любим друг друга», но он даже не понимает уже, так ли это. Всё перепуталось. В сущности, Чан прав. Всё давно к этому шло, не так ли? Бесит только, что тот первым озвучил этот вопрос. Но дальше ход за Минхо. — А хуй его знает, Чан. Наверное, и не нужно больше. Тогда я собираю вещи и ухожу, — пластырь лучше отрывать быстро и не задумываясь. Минхо идёт в кладовку за переноской Суни и своей спортивной сумкой, в которой при желании можно вынести всю квартиру. Всё то время, пока он хаотично скидывает свои вещи и кое-какие мелочи с полок в сумку, Чан так и сидит на диване молча. Очень хочется заорать на него, хочется запустить чем-нибудь, да хотя бы «Щеглом», которого ему подарил Феликс, чтобы вызвать какую-то реакцию. Разве это молчание нормально? Почему Чан больше не орёт, не кидается оскорблениями или даже просто вообще ничего не говорит? Но он, конечно, ничем не бросается. Уходить надо красиво, говорит сам себе, пока уговаривает сонную и потерянную Суни залезть в переноску, пока запихивает вансы в боковой карман сумки. Почему-то кажется, что должно происходить всё по-другому. Как будто мало театральности в происходящем, он иначе себе представлял свой уход. Минхо замирает. Опять же, как давно он представлял себе что-то подобное? Он скользит по экрану телефона, набирая адрес своей бабушки (единственный вариант, куда он может поехать жить) для вызова такси. С трудом закидывает сумку с вещами на плечо (какая же, сука, тяжелая, при том, что он не стал забирать свои книги) и подхватывает кошку. — Можешь не провожать, — он хотел бы заглянуть Чану в глаза, но тот на него даже не смотрит. Это ужасно бесит, поэтому он язвит: — Целовать напоследок не буду. Не дожидаясь ответа, Минхо разворачивается и выходит, оставив ключи на счетчике в прихожей и три года своей жизни с человеком, не сказавшем ему ни слова на прощание. Леска разрывается.

xxx

Сначала всё ощущается крайне просто и легко. Он живет своей жизнью, продолжает ходить на работу, отдаваясь ей больше обычного, ища в ней успокоение и отвлечение. Всё так же встречается с друзьями (просто обязательно заранее удостоверившись, что не пересечется случайно с бывшим, если это их общие друзья). Отмечает Рождество впервые не так, как последние три года, не целует никого в полночь на Новый год. И дышит легче, чем прежде, будто избавившись от груза на плечах и сердце. Все кажется таким нормальным и правильным. Будто сбросились настройки до заводских и все баги системы перестали мешать работе мозга и сердца. Мысли не крутятся постоянно вокруг другого человека, особенно вокруг его косяков и своих будущих действиях, как ему отомстить. А, учитывая то, как хорошо они знали друг друга, ткнуть побольнее — очень просто, что даже продумывать план не нужно, всё слишком очевидно. Поэтому да, действительно, живётся гораздо спокойнее и свободнее. Никто не бесит, никто не разочаровывает и не вгоняет в тоску. Красота. — Ты выглядишь лучше, — говорят люди вокруг. — Здорово, что вы покончили с этой неопределенностью, хотя всё равно жаль, — говорят люди чуть поближе, которые были в курсе происходящей ситуации. — Наверное, рано или поздно это бы случилось. Наверное, хочется сказать. Интересно только, то, что расставание случилось сейчас — это рано или всё-таки поздно? Как характеризовать хронологические рамки их отношений? Хотя это никому не нужно. Что было, то прошло, верно? Самое большое достижение и, одновременно, как выяснилось позже, проклятие — загрузка тиндера из эппстора. Это воспринимается как шаг вперёд, как «соси, дорогой, я начинаю новую жизнь без тебя!» с кривой усмешкой на губах. И, действительно, в этом есть что-то освежающее и будоражащее — снова ходить на первые свидания, пытаться кому-то понравиться, замечать, как человек через столик делает всё то же самое: скрывает неловкость за чрезмерной жестикуляцией и громкими смешками. Ему чуть-чуть за двадцать, это правильно — искать новые отношения, перебирать варианты, свайпать то влево, то вправо, кидать заявки на подписки, соглашаться на встречи или ловко динамить, ссылаясь на важные дела или поездку к тетушке (несуществующей) за город. Правда, это здорово, он чувствует что-то достаточно простое и легкое в своей жизни, чего, кажется, не было довольно давно: никаких обязательств, кроме как перед работодателем, и никаких межличностных романтических головоломок. Нравится или не нравится — главная дилемма, не надо копать и разбираться, кто прав, а кто нет. И вот именно здесь спустя время проявляется проклятье тиндера. Свидания проходят с каждым разом всё более коряво и неловко, потому что он чувствует, как начинает закрываться от людей. Не находятся темы для разговоров, смущенные улыбки не кажутся такими милыми, как должны, слишком активно пристающие злят до скрежета зубов. Всё не то и всё не так. И начинается оно. Мысленное сравнение всех с бывшим. Если сначала это удаётся отодвигать на второй план и игнорировать, то потом такого рода соревнование человека напротив с бывшим — нормальное мероприятие в его голове. Появляется целый план, по которому оно происходит. Странный юмор — плюсик, и у него было, слишком прилизанные волосы — минус, у него было гораздо лучше, улыбка — минус, не такая тёплая, не нравится. В какой-то момент всплывает вполне закономерный вопрос: какого хрена это происходит? Он же мне не нужен, мы расстались, это было к лучшему. Вырваться из порочного круга, разорвать созависимость, освободить друг друга, пусть даже и не разобравшись в происходящем до конца. Тогда почему все свидания из приложения для знакомств ему проигрывают? Так не должно быть. Руки сжимаются в кулаки и чешутся что-то сломать. В итоге единственное, что они делают, — хватают телефон и в порыве неопределенного состояния удаляют профиль в тиндере. Мозг только потом догоняет действия и задается очередным вопросом: а что теперь делать? Жизнь все ещё легче и проще, пусть даже без быстротечных свиданий, но теперь постоянно фоном звучащая мысль о том, что, возможно, не всё они сделали так уж и правильно, грызёт изнутри и не даёт нормально функционировать.