status quo

xxx

В комнате полумрак, свет от настольной лампы освещает только ту часть кровати, на которой сидит Минхо, и кусок стены, где канцелярской кнопкой прицеплено его расписание, написанное на скорую руку и на коленке. Хотя Сонхва, с которым они часто обменивались конспектами в студенческое время, всегда говорил, что у него красивый и понятный почерк, даже если он записывал лекцию едва проснувшийся или едва протрезвевший. Очень лестно, конечно. Кстати, о Сонхва. Тот пишет ему целое полотно в какао с жалобами на начальника в частности и работу в целом. А ещё на своего кузена, с которым он снимает квартиру и за которым, как следствие, убирает срач. Слабо ухмыльнувшись, Минхо скидывает ему картинку кота с щеткой в лапах и надписью «никакой помощи в этом доме» с ожидаемым комментарием «это тыыыы :D», на что Сонхва отвечает, что да, это он и что скинет этот мем двоюродному брату, вдруг у того проснётся совесть. Хочется ответить ему, что дело не в спящей совести, а в тяге к свинству, но в итоге Минхо ничего не пишет, с тяжелым вздохом возвращаясь к экрану ноутбука. Уже около часа он не может сосредоточиться и начать дурацкие формальные дела. Бюрократия должна стать отдельным кругом ада. Ты попадаешь туда и переделываешь один документ пятьдесят раз, потому что то шрифт не такой, то отступ, или составляешь отчёт о том, как отчитывался по предыдущему отчёту и так далее. Можно было бы сказать, что его постоянно отвлекают: то Сонхва с длиннющими сообщениями, то Джисон, присылающий смешные видео в инстаграме, которые на деле залиты туда из тиктока, то Сан с ютубовскими каверами и «глянь, что творят». Но Минхо не любит врать самому себе, поэтому честно признается, что просто напросто сам хочет отвлечься, поэтому и отвечает на все сообщения, смотрит все видео и копается в себе. Особенно копается в себе. На прошлой неделе он репетировал с Сыльги после своих основных занятий, они довольно часто это делают, потому что иногда хочется отвлечься и потанцевать для души. Было поздно, часть всех ламп зала была приглушена, и они расслабленно двигались в блёклом свете под случайный плейлист спотифая на телефоне Минхо. — Что ты подаришь Хёнджину? Минхо стонет и тянется к бутылке с водой, делая несколько шумных глотков. — Черт возьми, я не знаю. Джисон так часто мне писал про его День рождения, но я в итоге всё равно забыл. — Отстой, — кивает Сыльги, наклоняясь к левой ноге, чтобы потянуть мышцы. — Можем скинуться, деньгами и идеями, потому что я тоже ничего не придумала. — Ты мной пользуешься, нуна, — смеётся Минхо, — но не то, что я был бы против. Из динамика звучит Кендрик Ламар, убаюкивая мягкой читкой, они вяло растягиваются, потому что уходить из теплого помещения совсем не хочется — погода абсолютно мартовская, со слякотью и промозглым ветром. Притянув ногу к макушке одной рукой, а другой рукой ухватившись за станок, Сыльги ненавязчиво спрашивает: — Ты же в курсе, что Хёнджин будет отмечать с размахом и приглашает всех? Прям всех? Минхо замирает, понимая, к чему клонит Сыльги. Вот именно этого он боялся. — Я догадывался. — Ни на что не намекаю, но может быть это повод перестать от него бегать? — Ни от кого я не бегаю, — цедит Минхо, сцепляя руки за спиной, чтобы растянуть плечи. — Так само получается. Сыльги закатывает глаза, выпрямляясь. Оба прекрасно понимают, что Минхо нагло врёт. «Оно само» может получиться раз или два, но не на протяжении нескольких месяцев. — Окей-окей. Просто подумай об этом как-нибудь. Ничего не ответив, Минхо в тот раз быстро переводит тему, но потом, конечно же, возвращается мыслями к словам Сыльги и думает. Очень много думает. И то, что сам себе надумывает, ему совсем не нравится. Сжав футболку в кулак, Минхо зажмуривается до белых пятен. Неистово бушующее море, заключённое, по ощущениям, почти в центре его груди, плескалось бурными волнами, которые сотрясали его рёбра и разбивались о ключицы, царапая мелкими камушками всё внутри. Невыносимо было думать, что он не оправился от расставания. Потому что он Ли Минхо, он не должен — не умеет — страдать и убиваться по людям. Люди приходят и уходят из жизни, это нормально, и это не должно травмировать. Он не должен скучать по песочным замкам, красивым, но очень неустойчивым, из которых в последнее время состояли их отношения. Сумев себя убедить, он жил с абсолютной верой в то, что всё к лучшему, что он не ошибается и всегда принимает правильные решения. Тогда почему сейчас Минхо казалось, что он потерял нечто очень важное, что он чувствует привкус соли на языке, что воздуха постоянно не хватает или что он, воздух, не такой, какой был прежде? И теперь лишь оставалось понять, когда же он утонул и как мог не заметить, учитывая, насколько глубоко под воду ушёл. Без Чана он сможет жить, да, он вполне сможет жить без него. Ведь жил же как-то три года назад, до их встречи? Просто чем сильнее переплетаются ваши жизни, чем больше у вас общего — вещей, привычек, шуток, друзей, воспоминаний — тем сложнее отрывать себя от человека и жить без него. Концепция вторых половинок как идеально подходящих друг другу людей глупая и совершенно нереалистичная, Минхо её не признает, потому что даже очень сосредоточившись он не может представить себе человека, с которым был бы в абсолютной гармонии. Это скучно. Однако то, что мы можем синхронизироваться с человеком, которого очень любим, настроиться на одну волну и, даже будучи неидеальными, жить в нормальных отношениях, он полностью принимает. И сожалеет, что в какой-то момент они с Чаном не просто перестали шагать в ногу, но стали пытаться обогнать друг друга и поставить подножку. — Минхо, иди ужинать! — голос бабушки прерывает его размышления, и он дергается, чуть не опрокинув ноутбук с коленок. Нахмурившись, он смотрит на вордовский файл, где должен был быть еженедельный отчёт по одной из групп, которую он курирует, но на деле — лишь чистый лист. Он потирает глаза и вздыхает, что придётся снова, видимо, посидеть до позднего вечера (погулять по тому самому бюрократическому кругу ада). Завтра он опять будет проклинать всё на свете из-за недосыпа. Ничего нового. Через секунду он слышит приближающиеся шаги и в комнату заглядывает бабушка с крайне недовольным видом. Минхо тут же откладывает ноутбук в сторону и поднимает руки в капитуляции. — Я уже иду! — Вижу я, как ты идёшь, — она щурится. — Что ты там вообще застрял? Минхо вздыхает с видом вселенской усталости. — Отчёт по детям, — про то, как застрял в своих мыслях о Чане, он умалчивает. — Напридумывают же, господи, — уже на выходе из комнаты бормочет она, — вот раньше не было этих глупостей, а ведь как-то же преподавали и никому не отчитывались. — Полностью тебя поддерживаю, — он спрыгивает с кровати и бежит за ней. — А что сегодня поесть? — такими темпами, он разучится готовить и растолстеет. — Да не носись ты, как угорелый, Минхо!

xxx

Вползая в квартиру в начале двенадцатого (достижение! до полуночи!), Чан едва удерживает на кончике языка приветствие, на которое сейчас никто бы не ответил. Постепенно он наконец-то отвыкает говорить какие-то вещи вслух, чтобы поделиться чем-то интересным или смешным, терроризируя чат с Джисоном и Чанбином бесконечным потоком случайных фактов. — Не знал, что ты такой болтливый, хён, — между делом комментирует Джисон, получая подзатыльник и недовольное шиканье от Чанбина. Сказать на это нечего, и Чан только пожимает плечами. Если уж на то пошло, он и сам не думал о своей потребности постоянно писать или говорить о происходящем вокруг, хотя в целом всегда был наблюдателен до деталей и мелочей, особенно необычных, по типу смешных вывесок и вырванных из контекста разговоров. Пролистывая переписку, он убеждается, что, оказывается, действительно был болтливым, по крайней мере с Минхо. Спустя минут сорок, Чан ловит себя на том, что смеётся с мемов и тиктоков, которые скидывал сам, или с остроумных ответов Минхо, закусывает губу на его селки, иногда смазанные, из танцевального зала, сделанные между репетициями и занятиями, иногда с абсолютно неадекватными фильтрами из сноу (какие-то странные люди сделали их, видимо, специально для того, чтобы Минхо травмировал чанову психику), иногда с чётко выверенным ракурсом и светом, но всегда идеальные. Что странно, в переписке нет ссор. По крайней мере, серьёзных. Только мелочи, порой даже забавные, по типу той, как Минхо скидывал фотку засохшего пятна от бульона на плите с эмоджи злой маски или комментарием «кто опять плохой мальчик?». Чан задумчиво смотрит в стену и понимает, что, действительно, все крупные разборки в их отношениях, когда они кидались особенно яростными и неприятными обвинениями и после которых не разговаривали несколько дней, происходили лицом к лицу. В их чате это никак не отражалось: просто не писали друг другу, пока кто-то не сдастся и не возобновит поток сообщений первым. Внезапно взгляд цепляется за текст от Минхо, отправленный в ответ на фото Чана в чокере, который на него нацепил Чанбин после долгих уговоров «проверить, как оно смотрится вообще». Чувства были смешанные, и в жизни он бы точно такое не смог носить, но, отдавая должное себе и генетике, Чан признаёт, что лента с цепочкой выглядела на нем вполне сносно, особенно на фотографии с напряженной шеей в полутьме студии. Но Минхо всегда был Минхо, и редко реагировал как нормальный бойфренд. м ошейник моя ж ты псина 🥰

Ты офигел Я волчара 🐺

волки не носят ошейники, идиотина даже в зоопарках

Да бля Тебя не переспорить

лмао естесна

Ну окей Я твой волчара Поэтому с ошейником Как тебе такая теория

моооой но, Чани, влюблённый волк уже не хищник

Ой иди нахуй Минхо

так приходи быстрее домой ;)

… О боже Ты ужасен

слишком много ошибок в слове прекрасен ккккккк люблю тебя, придурок~

Даже признаться не можешь без оскорблений Змеюка И я тебя 🖤

В желудке что-то резко и глухо обрывается. «Да, Бан Чан, это конечная, — думает он, блокируя и откидывая телефон, и зарывается пальцами в волосы на затылке, — как в тупых мелодрамах, читаешь переписки с бывшим и вздыхаешь на его фотки». Но удалить чат почему-то рука не поднимается. Квартира кажется пустой, хотя по факту вся мебель осталась на своих местах и посторонний ни за что бы не заметил разницу. Но сам Чан чувствует это давящее «до» и «после». До ссоры и ухода Минхо и после, когда он остался в квартире один. Пустота проявляется в данном случае в мелочах: в незанятой чужой одеждой половине шкафа, где всегда всё было организовано чуть ли не по цветам, в отсутствии второй зубной щетки и уходовой косметики для чувствительной кожи, в холодильнике без нормальных продуктов, где сейчас только пиво и просроченный сыр. Даже в той тишине, которая встречает его, когда он возвращается с работы. Он очень скучает по Суни, по тому, как она садилась ему под бок и заглядывала в макбук, если он доделывал какие-то свои проекты, или как устраивалась у них в ногах, и оглушительно мурлыкала, когда они с Минхо лежали, потные и уставшие, но жутко довольные, и вяло шутили, что развращают свою дочь. Трудно это сказать даже самому себе, но он скучает по Минхо. И внутри, совершенно бесшумно, не причиняя неудобства окружающим и друзьям, которые до сих пор старательно обходят тему их бывших отношений по касательной, а он благополучно им подыгрывает, Чан хочет выть так, будто что-то медленно, но верно крошит на части и выворачивает наизнанку, обнажая внутренности. Периодически ему кажется, будто он готов, лишь бы избавиться от этой ноющей и сдавливающей тоски спрыгнуть с моста, так, чтобы дух выбило о воду, чтобы разлететься, раствориться в пространстве и ничего, абсолютно ничего не чувствовать. И, хотя не хочется это признавать, все эти эмоциональные спады происходят только из-за одного единственного человека, которого хочется забыть, выкинуть из головы навсегда, но он не может, несмотря на прошедшие месяцы. Или всё-таки не хочет? Трудно спорить, что Минхо был частью его жизни не так уж и долго в глобальном смысле, но если всмотреться внимательно, то этот непродолжительный период был слишком насыщенным и важным для него. Каждый день с его ныне бывшим, даже в не самые лучшие времена был особенным. Послесвечение от яркой вспышки, каковой являлся Ли Минхо, до сих пор накладывало оттенок на чанову жизнь. Это невозможно игнорировать, но Чан уверен, что должен попробовать забыть. Всё к лучшему, говорит он себе. Взяв в руки телефон, он быстро сворачивает чат с Минхо и переходит в другой, не такой активный, как с Джисоном и Чанбином, но тем не менее тоже пользующийся у него популярностью. Он бегло набирает сообщение «Приходи завтра на пиццу», потому что у него выходной, чуть ли не впервые за месяц, и с Чонином они давно не виделись, потом кладет телефон на стол и, стянув толстовку со знаком анархии, идёт в душ, чтобы отправить в водосток вместе с усталостью и ненужные мысли. — М, а пиццуля где? — первое, что говорит Чонин, когда заходит в чанову квартиру, даже не успев разуться. Он вытягивает шею и пытается заглянуть в комнату, как будто ждёт гору из коробок прям на полу посередине. Повесив чужую куртку на крючок, Чан вздыхает. — Да-да, привет, Чонин. У меня дела идут неплохо, спасибо, что спросил. Так приятно, знаешь ли, внимание друзей. Хмыкнув, Чонин, наконец, развязывает шнурки на ботинках, оставляет их в коридоре и шлепает в ванную, чтобы вымыть руки, и по пути нагло комментирует: — Ой, да ладно тебе, Чан-хён. Я же знаю, как у тебя идут дела, — слышится звук текущей воды и мурлыканье Чонина, видимо, от ощущения горячей воды на замёрзших руках. Этот мелкий идиот игнорирует существование перчаток даже зимой, а сейчас — подавно. — Конечно, знаешь. Я же тебе только что сообщил, — повертев в руках и безуспешно попытавшись распознать, где какая пицца, Чан вскрывает самую нижнюю коробку, потому что его интуиция говорит ему, что это мясная. Интуиция ошибается, как дживайпи при выборе формулировок в своих заявлениях, и подсовывает ему первой четыре сыра. Тоже неплохо, но Чан, черт возьми, хотел начать с мяса. С довольным возгласом Чонин с разбегу прыгает на диван, на что Чан издаёт отчаянный крякающий звук, потому что где-то там лежит его телефон. С хитрой ухмылкой, Чонин приподнимает его двумя пальцами с другой стороны дивана, как бы сообщая, что паника абсолютно лишняя. — Тащи уже пиццу, хён. — Господи, ну какой же ты дармоед, — закатывает глаза Чан, балансируя двумя коробками (те самые четыре сыра и долгожданная мясная), движется к дивану, осторожно раскладывая пиццы между ними. — Только не запачкай диван. — Себе это скажи, — ехидничает Чонин, уже с набитым ртом. — Никакого уважения, — стонет Чан, получая ямочку на щеке в ответ. На фоне работает телевизор, где разворачивается одна из новых дорам. Вроде что-то криминальное, с элементами романтики. Или наоборот: романтика и немножко криминала для остроты сюжета. Вникать Чан не очень-то собирался, но Чонин, на удивление, смотрит внимательно, потому что периодически фыркает на реплики или действия героев. — Не знал, что ты такое любишь, — замечает он и едва не роняет кусок помидора на обивку. — Ну, это ты же включил. — Я включил просто так. Чтобы тишину заполнить, — пожимает плечами Чан. Как будто получив какой-то сигнал, Чонин оборачивается к нему от телевизора и прищуривается. Лисьи глаза сканируют Чана с головы до ног, и тому внезапно становится неуютно. Он давится корочкой от пиццы, а Чонин прерывает сеанс изучения чужого состояния и гнусно хихикает. — А вот нехрен корки от пиццы есть. Я, конечно, догадывался, что ты извращенец, но чтобы настолько… — Серьезно? Меня опять буллят в этом доме из-за того, что я не трачу еду впустую и съедаю всё? — стонет Чан, пытаясь при этом отдышаться и глотнуть пепси. — Сразу видно влияние Минхо. Фраза срывается с языка так легко, но так внезапно, что замирают, кажется, даже герои на экране. У Чонина пропадают с лица всякие признаки игривости, и снова возвращается этот препарирующий взгляд, который теперь становится понятен. — Не смотри на меня так, — бормочет Чан куда-то в сторону. По коже ползут мурашки. — Да ладно тебе, выкладывай уже. — Что? Нечего выкладывать, — упрямится, сам не зная зачем. Аккуратно положив недоеденный кусочек пиццы, Чонин делает резкий выпад и бьёт Чана по макушке. Тот дергается и таращит глаза на подобную наглость. — За что?! — За то, что врёшь, хён, — приподнимает брови Чонин. — Вижу же. Между ними повисает тишина, разбавляемая только репликами актёров на экране. Конечно, Чан врёт, но обсуждать это всё — выше его сил, да и как вообще начать такую дурацкую исповедь о неуместной тоске по бывшему? Взгляд Чонина смягчается, и он неловко елозит на диване. — Может, тебе станет легче. Если поделишься. Усмехнувшись, Чан встаёт с дивана и шарит взглядом по комнате. Пачка сигарет находится на холодильнике, он хватает её по пути на балкон. Чонин семенит за ним, запрыгивая во вторые тапочки, так и оставшиеся среди коробок. Унылый вид на соседние дома кажется чуть приятнее за счёт закатного солнца, подсвечивающего обычный спальный район. Щёлкнув колесиком зажигалки, Чан затягивается. Сигаретная бумага вспыхивает и тлеет. Он думал, что точно так же истлеют все его чувства к Минхо, которые ещё оставались после всего цирка, который они устроили. И, в принципе, по началу так и казалось, что нет больше чувств, что очень даже хорошо быть одному, когда никто не трахает мозг на регулярной основе и не пытается укусить словами побольнее, и просто время от времени ходить на свидания, что он теперь точно не вляпается в такие неустойчивые отношения, будут они хоть с девушкой, хоть с парнем в следующий раз. На деле же, почему-то, всё совсем не так. Видимо, привязанность к Ли Минхо настолько сильно укоренилась в нём, проросла во все внутренности, оплела грудную клетку изнутри, а потому никуда не делась, просто немного отползла на второй план, а потом снова напомнила о себе. И он не знает, как с ней справиться или как её выкорчевать, эту привязанность. Поэтому всё, что он делает, чтобы справиться с дурацким состоянием, пишет музыку для себя, параллельно с рабочими проектами. Она вся получается такая, что только в стол и никому не показывать — слишком личная, слишком кричащая о внутренних бурях. Всё это Чан, сам себе удивляясь, выкладывает Чонину, который молча слушает и только хмурится на меняющиеся сигареты в чановых пальцах: одна, вторая, третья. Пробует вытащить из пачки и себе тоже, но Чан легко хлопает по рукам, мол, ни к чему, лучше и не начинай, чтобы потом бросать не пришлось. Соглашается и снова слушает сдавленный голос. Наверное, он был прав, наверное, Чану действительно нужно было выговориться. Чонин ничего не комментирует, но так даже лучше, просто гладит по волосам. Как собаку, честное слово, но всё равно чужое участие, даже такое неловкое, оказывается приятным. — Хочешь, посмотрим Наруто? — осторожно спрашивает Чонин, когда Чан замолкает и тупо смотрит на противоположную многоэтажку, как будто пытается найти там ответы на все свои вопросы. Из-за того, что Чонин в принципе не любитель аниме, уровень его поддержки после этого предложения взлетает ещё выше. Конечно, Чан соглашается и включает Ураганные хроники с первой серии. Когда, десять раз пообещав Чану, что напишет ему, как только будет дома (то есть спустится на первый этаж, выйдет из его парадной, зайдёт в соседнюю, где находится родительская квартира, и поднимется на девятый), Чонин наконец-то едет в лифте, он думает, думает и думает. О Чане, который выглядел таким потерянным и грустным, о Минхо, который тоже не выглядит довольным жизнью и как будто стал ещё более закрытым в эмоциональном плане. Чонин напросился к Минхо, точнее к его бабушке, сам недавно, в качестве аргументов привёл веское и более, чем значимое, «я скучаю по Суни». Сработало безотказно. На деле, конечно, ему больше хотелось увидеть Минхо, проверить его состояние и поговорить с ним, потому что он хоть и вредничает часто, на деле же — очень добрый к близким людям, умеет слушать, поддерживать (хоть и весьма специфично) и даёт действительно хорошие советы (и только если о них просят). Интересно, думает Чонин, как же так вышло, что Чан и Минхо не смогли поговорить и выслушать друг друга?

xxx

Было глупо надеяться, что они теперь никогда не будут пересекаться, никогда не увидятся, никогда не мелькнут друг у друга перед глазами, открывая старые раны, которые ещё даже не успели затянуться. Было очень глупо, но Минхо почему-то все равно надеялся на это. Хотя прекрасно помнил, что у них куча общих друзей, что они буквально работают в одном здании, что именно этот офис стал тем местом, благодаря которому они познакомились. Кафетерий на третьем этаже, где подавали самый поганый капучино в его жизни, но самые вкусные булочки с заварным кремом в Корее, свёл их три года назад, его, потерянного и уставшего студента, подрабатывающего на четверть ставки, жонглирующего ненавистной учебой и любимым хобби-работой, и Чана, полного надежд и перспектив на будущее, но все ещё неуверенного и шаткого в настоящем трехлетней давности. Это были тёплые воспоминания, несмотря на то, что сейчас они на вкус немного горчили. Парень с катастрофой на голове и яркой улыбкой, адресованной всему миру, естественно, привлёк его внимание почти сразу, но Минхо долго не решался подойти и заговорить. Уже тогда Минхо было трудно бороться со своей гордыней. Оглядываясь назад, он понимает это, жаль, наверное, что слишком поздно. Но тогда он смог переступить через себя, неуместную гордость и мысли в духе «все меня хотят и я не знакомлюсь первым», купить лишнюю булочку и сесть к незнакомцу с пережженными кудрями и американо с двумя порциями эспрессо, начав тем самым самый прекрасный этап в своей жизни. Самый прекрасный, но с самыми болезненными последствиями. Он не жалеет о том своем решении завести как будто начатый ранее разговор с человеком, имени которого на тот момент даже не знал, вообще ничего не знал, если уж откровенно, кроме того, что к нему тянет будто магнитом. Уже потом Минхо опытным путём выяснил о нем гораздо больше, о том, что он слишком добрый и чувствительный, иногда до жути неуверенный в себе, но при этом настойчивый в своих желаниях. Узнал, как он может успокаивающе гладить по волосам, обнимать, будто пряча от всего мира, целовать до вакуума в голове. Как он может верить в Минхо каждый раз, даже если тот совсем этого не заслуживал. Не бывает идеальных людей — Чан тоже таким не был. Его неуверенность зачастую превращалась в неуместную ревность и вспыльчивость. Чан был упрям и не любил идти на компромисс. Он создавал хаос в доме, забывал мыть чашки и выбрасывать мусор. А ещё постоянно работал, работал и работал, погружаясь настолько, что не обращал на Минхо внимания сутками. Разница лишь в том (Минхо это неожиданно поражает), что каждая чанова неприятная черта или привычка, на которой он заострял внимание ещё полгода назад, на что давил в каждой ссоре, сейчас кажется такой мелочью, чем-то несущественным, о чем он может вспомнить, но легко может и не придать значения. Интересно, думает Минхо, помнит ли Чан, каким холодным, язвительным и мерзким зачастую был Минхо? Или всё-таки тоже вспоминает о нем что-то хорошее? А вспоминает ли Чан о нём вообще? Эта мысль, внезапная, но смиренная, жалит больнее целого роя пчёл. Зажмурившись, Минхо качает головой. Потому что... ну какая разница, да? Вспоминает или нет. Они ведь расстались. Теперь это не имеет значения. Но сейчас он смотрит на Чана, которого не видел почти полгода, избегая кафетерий, четвёртый этаж, где шли занятия Чана, и цокольный этаж, где находились студии звукозаписи. Смотрит, и что-то очень болезненно колет между рёбрами. Он выглядит уставшим. Хотя он почти всегда уставший от бесконечных занятий с детьми, работы звукорежиссера и собственных записей, сейчас эта усталость будто более заметна. Нет привычной чановой подсветки изнутри, которая могла бы осветить весь город, если бы внезапно отключилось электричество. Синяки под глазами слишком заметны даже с такого расстояния, его широкие плечи ссутулены, а губы сжаты в тонкую линию. Пальцы Минхо дрожат от острой необходимости разгладить складку между чановых бровей, но он сжимает кулаки, заталкивая это желание обратно. Нет, нельзя, это больше не его дело. Эгоистично ли предположить, что в таком измученном виде Чана отчасти виноват и он? Раньше эти мысли бы разбудили в нем уродливое удовлетворение своей работой: своими действиями, своими словами, всем, что он сделал, чтобы довести своего парня до раздражения и отчаяния. Сейчас? Сейчас он чувствует сожаление. И желание подойти и успокоить, но опять же — это больше не его дело. Бросив ещё один взгляд на Чана, потягивающего кофе и уткнувшегося в телефон, Минхо разворачивается и как можно скорее покидает кафетерий. Уже в своей студии, хватаясь за подоконник, он понимает, что практически бежал сюда. — Хён? За тобой кто-то гнался? — раздаётся игривый голос Сана из-за спины. — Наверное, это была толпа поклонников и поклонниц, потому что... Минхо разворачивается, и, видимо, что-то ненормальное есть в его взгляде, что-то совершенно непривычное и отчаянное, потому что Сан замолкает на полуслове. Его глаза расширяются, а рот открывается и закрывается в попытках что-то сформулировать. Смешок, который издаёт Минхо, даже ему самому кажется совершенно неправильным и надрывным. — Минхо-хён? Что?.. — Сан подбирается к нему почти боязливо, протягивает руку, шепчет: — Что случилось? Не доверяя своему голосу, Минхо качает головой и делает неопределенный жест рукой, мол, ничего такого, на что стоило бы обращать внимание. Но Сан, этот слишком чувствительный и добрый мальчик, наверное, всё понимает (откуда вообще такие хорошие люди вокруг него? Минхо не заслуживает) и осторожно притягивает его в объятие. — Ну-ну. Всё будет хорошо, — Сан гладит по волосам, едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону. — Тшш, хён. Всё будет хорошо, слышишь? Минхо слышит. Конечно, он слышит. Но практически не верит. Внутри всё сжимается от мыслей, что он сам сделал всё, чтобы ничего не было хорошо. Он сглатывает подступающие бессмысленные слезы сожаления из-за упущенного и злости на самого себя. — Я... я, оказывается, скучаю по нему, — бормочет он в складки толстовки Сана, сжимая ткань на чужой спине. — Представляешь, Сани? Увидел его и как арматурой по голове. Очень скучаю, — произнесенное вслух, чувство становится будто реальным и от того ещё более неприятным, разъедающим. Сан продолжает перебирать волосы на затылке Минхо и вздыхает. Нетрудно догадаться, что он хочет сказать, но он молчит. За это Минхо ему очень благодарен. — Хочешь, я проведу твои занятия? А ты иди отдыхать, — предлагает Сан, слегка отклоняясь и заглядывая Минхо в лицо. Его брови нахмурены и между ними пролегла складка, которая появляется всякий раз, когда что-то идёт не так: когда у него не получается какая-то сложная связка или кто-то из учеников расстраивается из-за отсутствия заметного прогресса. Минхо мягко качает головой. — Нет, спасибо. Я сам. Я в порядке, — натыкается на недоверчивый взгляд и исправляется: — Буду в порядке. Мне лучше потанцевать, чтобы отвлечься и всё такое. — Да, наверное, — задумчиво кивает Сан. Он полностью отстраняется, погладив последний раз Минхо по тыльной стороне кисти, и идёт к двери. — У меня своё занятие через полчаса, так что я пойду, но хён? Доверься моему предчувствию: всё образуется. — Конечно, — Минхо кивает и пытается вложить в голос как можно больше уверенности, которой в принципе и нет. — Когда-нибудь. — Скоро, хён. Очень скоро, — обернувшись через плечо уверяет Сан. В зал начинают просачиваться ученики, возбужденно обсуждая между собой дебют новой группы, их релиз и хореографию в дэнс-практике. Конечно, Минхо тоже уже посмотрел видео на ютубе, попавшее в топ его рекомендаций (наряду с обзорами на наушники и котиками). Глубокий вдох и медленный выдох, командует сам себе Минхо. — Сонсенним, привет! Вы видели хорягу добойджи? — сверкает улыбкой один из самых любимых и способных ребят в группе, размахивая телефоном с открытой вкладкой. — И вам привет, — фыркает Минхо, получая в ответ со всем сторон разрозненные восклицания и приветствия. — Видел. — И как вам? — Неплохо, очень даже, — кивает и хитро улыбается на горящие в ожидании глаза, потому что дети уже знают, что он сейчас что-то добавит. — Но вы видели релиз иччи? Вот кому отдано моё сердце. Шквал восторженных голосов его учеников заполняет комнату, и Минхо довольно смеётся, чувствуя, как тревога и смятение отступают на задний план. Потом ему ещё придётся остаться один на один с этими ощущениями, но это будет потом. Сейчас: — Так, всё, начинаем растяжку! Он погружается в свою собственную исцеляющую стихию, которая помогает ему хотя бы ненадолго забыть о том, что пустота, возникшая после разрыва с Чаном, остаётся на своём месте и не заполняется абсолютно ничем, лишь ненадолго прикрывается пластырем.

xxx

Кофе остывает в кружке с логотипом одного из сетевых супермаркетов, доставшейся ему от Югёма ещё во времена студенчества, когда тот работал там супервайзером на полставки. Скол на ручке с каждым днём угрожает оставить Чана без студийной кружки, но его это мало волнует: всегда можно приватизировать кружку Чанбина, сделав вид, что она всегда принадлежала ему, или потребовать в подарок от Югёма фирменную продукцию с его нынешнего места работы. Потом он думает о целом батальоне посуды, которая скопилась в раковине дома. Думает, что одна половина всех домашних кружек темная, а другая — светлая. Ему это нравится, потому что на темных меньше заметны чайные и кофейные разводы, а значит их можно не мыть после каждого использования («Спорно, Чани-хён, очень спорно», — внутренний голос удивительно похож на голос Феликса, поэтому отмахнуться просто так от него не получается. Игнорировать вдумчивые и всегда очень осторожные реплики Феликса всё равно, что делать вид, будто Земля стоит на черепахах и китах). Но потом мысли по цепочке приходят к тому, что в принципе идея темной и светлой посуды в их доме принадлежала Минхо, потому что ему нравились лаконичность и простые сочетания, которые, по его словам, всегда выигрышно смотрятся при любых обстоятельствах (даже если дизайнер по интерьерам никогда бы не заглянул на ваши двадцать пять квадратных метров). А ещё он шутил, что таким образом кружками можно играть в шашки или даже шахматы. Но последнее, конечно, не для наших скудненьких умов, всегда добавлял он. Ну вот, пространственные размышления о кружках каким-то образом приводят его к мыслям о бывшем парне. Это уже и раньше происходило слишком часто для человека, который полгода как не состоит в этих отношениях, что даже несмешно. Смятение, вызванное вчерашней даже не встречей, до сих пор сотрясает что-то внутри, крутит внутренности, как белье в стиральной машинке, и неизменно выталкивает на поверхность мысли, которые Чан так упорно пытался спрятать уже несколько месяцев. Недавний разговор с Джухён, которая тоже работает с ними, только в организационном отделе, вспоминается очень кстати и некстати одновременно. Он сблизился с ней в процессе работы на многих мероприятиях, её спокойный, но твёрдый характер внушает нереальное доверие, поэтому она в курсе всех чановых драм. — Нормальные взрослые люди, — вкрадчиво говорит Джухён, — разговаривают друг с другом, а не рубят с плеча, как импульсивные идиоты, — она отодвигает недоеденный салат и надрывает пакетик с сахаром, высыпая его в бумажный стаканчик. — Нуна, — устало вздыхает в ответ Чан. — Мы вообще не слышали друг друга. Разговаривать с Минхо — всё равно, что со стеной. Подняв взгляд от своего капучино, Джухён скептично поджимает губы. — Ты меня, конечно, извини, но ты сам не лучше. Упрёшься иной раз, как баран. — Ну, спасибо. — Не обижайся на правду. На пару мгновений между ними повисает тишина, пока Чан продолжает жевать свои байтсы, а Джухён потягивает кофе. В полдень в кфс неподалёку от их здания обычно тотальный коллапс: несчастные работники не успевают заворачивать ай-твистеры и разливать американо по стаканчикам, а найти место — равносильно чуду. Когда Чан приходит сюда один, ему это никогда не удаётся, всегда приходится брать на вынос. Но миниатюрная Джухён интенсивностью своего взгляда практически вытесняет заболтавшихся, но уже съевших свои комбо-обеды людей с насиженных мест. Поэтому Чану очень нравится ходить с ней сюда. — Просто знаешь, это ведь как незакрытый гештальт, — продолжает она, — тебя это беспокоит до сих пор, его тоже, и… — Откуда ты знаешь, что его беспокоит? — Чан вскидывает голову и смотрит, как Джухён морщится из-за осознания, что сболтнула лишнего. — Ну, Сыльги тоже как-то разговаривала с ним по этому поводу, и он сам ей сказал. Только, если что, я тебе ничего не говорила, — Джухён вскидывает руки и откидывается на спинку стула. — Не хочу быть третьим лицом во всём, — она делает круговое движение кистью в воздухе, — этом. И вообще, неужели ты думаешь, что ты один такой умный и не ходишь на общие тусовки? Отстранённо кивнув, Чан прокручивает в голове её слова. Теперь повод загрузиться ещё больше. — В общем, это исключительно твоё, нет, ваше дело. Я не имею в виду, что вам надо обязательно сесть за стол переговоров вот прям сейчас, но, по крайней мере, если вы случайно где-то пересечетесь, то не избегайте возможности поговорить, — вздохнув, Джухён смотрит на Чана в упор так, будто пытается передать ему частичку здравого смысла. — Вам обоим это нужно, чтобы перестать топтаться на одном месте и продолжить жить. — Спасибо, нуна. Я… я постараюсь? Наверное. Сейчас время перевалило за десять вечера, и в принципе, Чан планировал уже закругляться с аранжировкой и уходить, но взявшаяся из ниоткуда идея теперь держит его практически приклеенным к стулу. Идея очень глупая. Катастрофически глупая, возможно, он бы сам себе отвесил за неё подзатыльник или запретил бы пить кофе неделю (безбожное наказание для человека с его режимом, которого нет). Но если Чану что-то очень хочется сделать — он это сделает, и глупость запланированного точно не будет тем, что его остановит. Именно поэтому он решительно открывает гугл почту и окно нового сообщения. Пальцы ненадолго зависают над клавиатурой, пока Чан вспоминает точное название почтового ящика. Странно, что он вообще знает почту Минхо, но как-то раз, года два назад, он скидывал ему сканы каких-то документов, потому что так меньше вероятности, что они затеряются среди повседневной переписки. Перебирая в голове комбинации, Чан, наконец-то, вспоминает и фыркает себе под нос, ну, конечно. lovecatshatepeopleemnh@gmail.com — изобретательно, ёмко и очень информативно. Это вызывает ностальгию, немного грустную, но больше всё-таки приятную. Теперь вместе с этим чувством приходит и понимание, для чего писались все те композиции в стол, личные и надрывные. Или для кого. Как будто Вселенная пропустила его через эмоциональную мясорубку как раз для этого момента, для этого желания и действия. Не то, что бы он хотел специально кинуть в Минхо музыкой с минорным окрасом, мол, на, посмотри, как больно ты мне сделал, нет. Здесь скорее отражается нечто другое: мне было так плохо без тебя, а как себя чувствуешь ты? В любом случае, он выбирает один из аудиофайлов, предварительно проверяет, точно ли это минусовка, и прикрепляет к письму. Перед тем, как отправить, Чан пять минут бесцельно смотрит в белый потолок студии, выходит покурить, думает ещё минут десять, нужно ли что-то написать в сопроводительном или всё-таки оставить текстовое поле пустым. «Привет, Минхо. Мы с тобой не общались с той самой ночи, как разосрались в пух и прах, но вот я решил тебе скинуть демо-версию песни. Кстати, когда я её писал, думал о тебе. Наслаждайся!» — так что ли? Ну нет, лучше и правда ничего не писать, чтобы не позориться окончательно и, если что, будет вариант сказать, что это сбой его мака, гугла, интернета, матрицы и всё произошло случайно. Когда на экране появляется «письмо отправлено», Чан стремительным движением захлопывает ноутбук, хватает с вешалки ветровку, выключает свет и уходит, как будто таким образом сможет не думать о том, что только что сделал, нужно ли было это делать и к чему это приведёт.

xxx

Кажется, Минхо никогда в своей жизни не был так взволнован и растерян одновременно. Разве что, когда бабушка, в отличие от родителей, сказала, что он может встречаться с кем хочет, только бы нашёл с этим человеком своё счастье. Но сейчас, когда он получил письмо от Чана (если только кто-то не украл его логин в гугле, потому что с паролями у него всегда была беда), Минхо боится чувствовать радость по этому поводу, потому что это же как-то неправильно, да? Но в то же время не может успокоиться, проверяя с определенным промежутком, не пропало ли это письмо из его входящих. Там нет темы, нет текста, только один прикрепленный файл. Хотелось бы, конечно, посмотреть уже сейчас, что же там, но Минхо терпеливо ждёт окончания работы, чтобы проверить содержимое чанова письма без лишних глаз. Лица учеников и коллег сливаются в один поток, он проводит все занятия на автопилоте, не ходит обедать и вообще весь день не может сосредоточиться, едва дожидаясь вечера. Наконец, сидя на полу в слабом свете заходящего солнца, пробивающегося через облака, низко висящие над Сеулом, Минхо открывает на ноутбуке письмо и хмыкает. Время отправки — типично-чановское, одиннадцать вечера прошлого дня. Аудиофайл тоже не вызывает удивления, но тот факт, что Чан, скорее всего, отправил ему мелодию собственного сочинения, вызывает дурацкий трепет в сердце. Ещё днём, в порыве неуверенности, у него мелькнула мысль, вдруг Чан записал там дисс, но Минхо быстро её отогнал. Они расстались в совершенном беспорядке, но Чан точно не такой мелочный человек, чтобы скинуть ему трек с оскорблениями спустя полгода. Поэтому, преодолевая неуверенность и внутренние колебания, Минхо тыкает на кнопку воспроизведения и слушает. Потом, не дав себе перевести дыхание, слушает ещё раз. И ещё раз. Зал погружается в тишину после последней ноты, и Минхо пытается собрать себя в одно целое, после того, как по ощущениям распался на миллион маленьких кусочков. Музыка не была слишком грустной и отчаянной, но у неё определенно был горький привкус, вызывающие странные ощущения. Странные, потому что они могли бы принадлежать самому Минхо, будто они были выписаны с его эмоций и состояний. Мысли в голове жужжат, словно рой пчёл, у которых разворотили улей. Кровь стучит у Минхо в висках, он чувствует её давление и крутит шеей из стороны в сторону — позвонки хрустят после долгого сидения в одной позе вопросительного знака перед ноутбуком. Резко встав с пола, Минхо подходит к окну и смотрит вниз, на дорогу, на остановку транспорта, где дети громко смеются и снимают друг друга на телефон. В тиктоке, наверное, опять появился какой-то новый челлендж, который теперь всем и каждому нужно опробовать. Он постукивает пальцами по подоконнику в своей успокаивающей привычке (обсессивно-компульсивное расстройство, комментирует в голове голос Сонхва). Получившийся ритм смутно напоминает тот, который был в полученном от Чана аудиофайле. Внутреннее море штормит, волны накатывают одна за другой, каждая всё выше и выше предыдущей, и Минхо боится попасть в течение, боится, что его снова унесёт. Вдруг взгляд снова цепляется за подростка с телефоном, снимающего своих друзей. Что-то в голове щёлкает, что-то неразумное, но Минхо хватается за этот проблеск, как за кусок дерева, который может помочь ему удержаться на поверхности. Спустя пару минут он находит в заваленном всяким хламом, начиная от старого кассетного магнитофона и заканчивая лыжными палками, старом шкафу штатив Сана, и, чертыхаясь, устанавливает его так, чтобы телефон располагался с удачной для съёмки стороны. Потом ещё несколько раз проверяет, правильно ли выставлен ракурс, захватывает ли камера нужное ему пространство под запись. Вроде бы, ещё есть вариант передумать, в конце концов, никто не скажет, что он трус и отступил в последний момент, потому что никто и не знает, но Минхо, зная себя, понимает, что подсознание ещё припомнит его отступление. Поэтому он выводит ноутбук из спящего режима, снова решительно нажимает на воспроизведение трека и начинает танцевать, двигаясь без каких-либо заранее продуманных движений, импровизируя на чистых эмоциях. Может быть, это глупо, но ему кажется справедливым скинуть Чану своего рода ответ, отметить, что его послание не ушло в пустоту, что оно нашло отклик. Пальцы слегка подрагивают, когда Минхо прикрепляет видео к письму, даже не потрудившись посмотреть его перед этим. В конце концов, не на конкурс отправляет, а Чан не эксперт-хореограф и не будет оценивать его техничность. Хотя, возможно, Минхо просто боится передумать и оставить всё как есть, без ответа. Копаться в себе сейчас совершенно не хочется. Уже выходя из здания, Минхо бросает беглый взгляд на лестницы, ведущие к студиям. Ему хочется и одновременно не хочется знать, увидел ли уже Чан его письмо, посмотрел ли запись его танца. Он пытается убедить себя, что это неважно. Это просто вежливость — он показал композитору, что его музыка вызывает такие эмоции, что трудно удержаться и не станцевать. Да, ни больше, ни меньше. Поэтому он, помахав рукой пожилому охраннику за стойкой и поправив ремень спортивной сумки, прикладывает пропуск к турникету и выходит наружу через стеклянные двери, вдыхая запахи улицы: пыли, забегаловки с китайской едой через дорогу и, совсем немного, цветущих деревьев. Конечно, Минхо не узнает в тот момент, как Чан, глотая свой обычный почти холодный кофе, который он купил днём и забыл на столе, погрузившись в работу, подпрыгнул от нового письма в папке входящих, как пересмотрел видео несколько раз, завороженно наблюдая за чужими движениями, пытаясь поймать выражение лица, скрытого тенями и размытого в водовороте танца, кусая губы и гадая о том же самом: Неужели он тоже думал обо мне? В тот самый момент ни Минхо, ни Чан не знают, что это послужило спусковым механизмом, что теперь на несколько месяцев они впадут в странную рутину обмена аудио и видео на почте без сопроводительных. Рутина, которая будет их общей тайной, о которой они, не сговариваясь, никому не скажут из-за неопределенности и непонимания, что это и для чего происходит. А ещё — из-за по-дурацки сентиментального желания оставить каждый файл и всю эту историю только для себя. Хотя бы на время.

xxx

У Минхо всегда было странно-размытое восприятие перехода августа на сентябрь, потому что погода не успевает ощутимо измениться, а учёбы сейчас у него нет. Август, как месяц, ему нравится — это всё ещё лето, но уже не такое душное, с красивыми закатами и арбузом из холодильника, поэтому, в принципе, он не против, что сентябрь в его голове воспринимается продолжением августа. Хотя его самый любимый месяц — октябрь, потому что тогда уже начинается прохлада и можно ходить в пижонском пальто с водолазкой, но при этом нет промозглости и постоянной серости, а ещё в октябре Дни рождения, его и чанов (он до сих пор неотрывно связывает их в своей голове). Именно в октябре он любит подводить итоги года, своего личного, а не календарного, задавать себе философские вопросы и составлять списки по типу «что я должен успеть сделать до двадцати пяти». Но сентябрь, конечно, по именинникам выдался более урожайным (а, значит, более затратный из-за подарков). Так уж повелось, что свои Дни рождения Джисон отмечает довольно спокойно и практически по-семейному, приглашая только самых близких друзей. Обладая образом главного балагура и звезды курса, Джисон на самом деле не любит слишком пристальное внимание к себе и на шумных вечеринках не чувствует себя комфортно (кроме того, не все такие мажоры, как Чанбин, чтобы приглашать всех друзей и друзей этих друзей, не оставшись без денег на полгода вперёд). Поэтому Минхо не удивляется, когда тот осторожно поднимает эту тему в начале сентября, когда они бесцельно гуляют по парку Наксан. — Хён, я пойму, если ты не захочешь приходить, — Минхо поднимает бровь в немой просьбе продолжать. — Ну, знаешь, о чем я. Точнее, о ком. Он там точно будет, поэтому… — А, то есть, его ты точно приглашаешь, а я уже оказываюсь автоматически под вопросом? Джисон замирает посреди вымощенной дорожки, и какая-то парочка едва не врезается в него с недовольным видом. Это приводит его в движение, и он морщится, поджимая губы и, очевидно, подыскивая слова. — Вообще-то всё не так. — Ну, выглядит так, — Минхо пожимает плечами и пинает первые пожелтевшие листья. Осень только началась, поэтому по большей части деревья ещё зелёные, с едва заметными намеками на всполохи других цветов, и воздух ещё совсем по-летнему тёплый: в джинсовке, даже с закатанными рукавами, очень приятно и ничуть не холодно. Откровенно говоря, Минхо вовсе не злится и не обижается — стоило ожидать, что Джисон будет разрываться в попытках пригласить всех близких людей, но при этом никого не поставить в неловкое положение. В этом весь он: внимательный и слишком добрый. Тем более, что никто до сих пор не в курсе об их с Чаном странных взаимодействиях по емейлу. Поэтому-то Минхо и не понимает, зачем сразу начал ёрничать. Дурацкая привычка язвить. — Знаешь, я ведь спросил Чан-хёна. Придёт ли он, если я приглашу тебя, — продолжает Джисон, поднимая странно-пронзительный взгляд на Минхо, у которого вдруг ползут мурашки по открытым предплечьям. — И что он сказал? — он даже не пытается скрыть нетерпение в голосе, потому что чанов ответ кажется безумно важным. Как будто он откроет какую-то истину, которую не знает никто. — Он сказал: «Конечно, в этом нет никакой проблемы», — Минхо облегченно выдыхает, хотя даже не думал, что задерживал дыхание. Шар напряжения медленно рассасывается где-то на уровне солнечного сплетения. Может ли быть, что, даже не общаясь, они оказались на одной стороне улицы?.. Неожиданно Джисон добавляет: — Ещё сначала он покраснел и, как мне показалось, запаниковал. По-хорошему так запаниковал. Ты же знаешь, как Чан-хён лепечет всякую чушь, когда смущается? Улыбка грозится вырваться, но Минхо прикусывает губу, в попытках её сдержать. Получается так себе, поэтому он кивает, снова опуская взгляд на носы кроссовок. — Мне показалось это подозрительным. Что-то произошло? Между вами двумя? — он прищуривается, и Минхо в который раз проклинает потрясающую интуицию Джисона. Сложно объяснить происходящее окружающим, не вызывая удивленных восклицаний, охов-вздохов и недоумения, наверное, поэтому Минхо всё лето молчал. И Чан, скорее всего, тоже. — Не знаю, Джисон. Наверное? Это странно, но ничего плохого, клянусь, — возможно, сейчас был бы самый подходящий момент рассказать всё Джисону, хотя бы ему, как очень близкому и понимающему другу, в конце концов, сколько их странностей он видел раньше, но Минхо чувствует, что боится разочаровать. — Я надеюсь. Лезть не буду, но знаешь, хён, — Джисон вдруг широко улыбается и хлопает Минхо по спине, что тот запинается о собственные ноги от неожиданности, — ты тоже выглядишь спокойным. Я бы даже сказал довольным. Моментально скинув джисонову руку с плеча, Минхо кривится. Ему совсем не нравится, что его так легко прочитали. Неужели на лице все эмоции настолько ярко и крупно написаны? — Мне уже незаконно быть спокойным? Хочешь, плюну в тебя, чтобы не расслаблялся. Джисон заливается громким смехом, да так, что маленькая девочка, которая шла за руку с мамой, начинает плакать. Теперь наступает очередь Минхо хохотать, а Джисона — кривиться. — Да я не об этом, конечно! Просто… приятно видеть, как вы не шарахаетесь от одних упоминаний имён друг друга. Ветер легким порывом взъерошивает джисонову светлую челку и колышет макушки деревьев. Ответить ему нечего, поэтому Минхо неопределённо пожимает плечами и пытается угомонить собственное сердцебиение, отдающееся эхом в ушах. Они останавливаются у киоска с мороженым, и, пока Джисон разрывается с выбором вкуса между солёной карамелью и фисташкой, Минхо берёт любимое шоколадное. Ему хочется, чтобы в его жизни такая определенность было во всём, хочется позволить самому себе надеяться на что-то лучшее.

xxx

Гоняя в стакане разбавленную соком водку, Минхо с улыбкой наблюдает, как джисоновы друзья и сам именинник пытаются сыграть в твистер, пока на фоне играет один из последних альбомов твайс. Клубок конечностей перекатывается по игровому полю под постоянные смешки и визги, что кто-то кому-то на что-то наступил и «ай блин, Сынмин, ты вроде худой, а весишь, как будто, тонну». Феликс безмятежно улыбается, сидя на практически идеальном поперечном шпагате с одной ногой на красном кружочке, а левой — на зелёном. Глаза Сана загораются соревновательным духом, и он явно ждёт возможности тоже показать чудеса гибкости. Минхо фыркает в свой стакан. В помещении немного душно, а на общажных окнах во избежание неприятных инцидентов стоят заглушки, не дающие открыть окно полностью (летом, по словам Джисона, это ощущается как пытка). Общая комната блока, которую жильцы гордо именуют гостиной, не очень большая, особенно для десяти человек, дивана, стола и игрового поля твистера. Но игнорировать чужое присутствие физически сложно не столько из-за маленького пространства, конечно: Минхо чувствует, как глаза волей-неволей натыкаются на Чана, который сидит в противоположном углу комнаты вместе с Чанбином, слушает, как тот эмоционально что-то ему рассказывает, размахивая своим стаканом, но по расфокусированному взгляду понятно, что Чан явно пребывает где-то в своём измерении. Они поздоровались, ещё в самом начале вечера, когда Чан, как обычно опоздавший, поздравлял довольного и сияющего Джисона в тесной прихожей общажного блока, а Минхо тащил из кухни тарелку с кусочками кимбапа в общую гостиную. Это было неловко. Очень неловко. Настолько неловко, насколько может быть в их ситуации: бывшие, которые не разговаривали девять месяцев, но последние три поддерживают странное недо-общение. Конечно, они встретились взглядами, но не было никаких искр, фейерверков и лепестков сакуры, лишь только кивнули друг другу и что-то невнятно пробормотали, пока Чан случайно запнулся о чей-то кроссовок, скинутый второпях, а Минхо едва не уронил еду. Наблюдавший за этой сценой Джисон гаденько улыбался, но хотя бы молчал, и на том спасибо. После всего этого молчал и Чан. И сейчас Минхо пытается понять, почему его так задевает тот факт, что Чан с ним не пытается поговорить и, кажется, намеренно избегает, не отлипая от Чанбина уже около часа. Мы расстались, думает Минхо, и он мне ничего не должен почти год как. Казалось бы, всё логично, но в таких ситуациях, как известно, чувства, а как бы Минхо ни было это страшно признавать, это всё-таки чувства, запутанные и неясные, отключают всю рациональность. Под возмущенный крик Джисона о том, что Йерим мухлюет и её ответ, что единственный, кто здесь жулик — это он сам, Минхо стратегически отступает в джисонову спальню, аккуратно прибранную впервые за неопределенное количество раз, которое Минхо здесь бывал, чтобы попасть на микроскопический балкон размером метр на метр. Прелести общежития, наряду с такой же маленькой ванной. Погруженный в свои спутанные мысли, он только подходит к балконной двери, вращая между пальцами зажигалку, когда слышит, как звуки голосов остальных ребят становятся различимы, а потом снова приглушаются, краем глаза отмечает движение и оборачивается. В проёме стоит Чан, неловко засунув руки в карманы спортивок, но смотрит при этом в глаза Минхо твёрдо, впервые за весь вечер, из-за чего тот чувствует, как встают дыбом короткие волоски на шее и что-то давно забытое шевелится в районе солнечного сплетения. — Привет? — Минхо фыркает с прозвучавшей в чановом голосе полувопросительной интонации, чуть-чуть расслабляется, и, когда отвечает, сам же удивляется, насколько мягко звучит его ответное: — Привет, — напряжение покидает чужие плечи, Чан улыбается краешком губ, и это так знакомо, что у Минхо перехватывает дыхание. Сердце бьется где-то в горле, и он сглатывает, в попытке вернуть его туда, где и должно быть. Хотя сейчас ему кажется, что все эти девять месяцев оно было в совсем другом месте, вовсе не с самим Минхо, путешествовало автостопом где-то в пространстве. Это так глупо, но так закономерно и очевидно теперь, что даже смешно. Ещё смешнее, что они всё также стоят в разных концах джисоновой спальни и смотрят друг на друга. Первым отмирает Чан, отводит глаза в сторону и чешет затылок, посмеиваясь. Минхо ничего не может с собой поделать: нежность к этому человеку затапливает его до краев, потому что он так давно не видел чаново смущение, что сейчас ловит каждое его проявление. Наконец, Минхо тоже отмирает, подходит к кровати и, недолго потоптавшись в сомнениях, садится на пол, опираясь спиной на деревянный каркас и похлопывая рядом с собой в немом приглашении присоединиться. С бóльшим воодушевлением, чем, может быть, Минхо ожидал, не теряя времени, Чан плюхается рядом с ним, плечом к плечу, и его тепло даже сквозь рукава футболки, мгновенно опаляет Минхо, запуская воспоминания. Сентиментально, но это даже не прикосновение уже ощущается, как будто пазл начинает складываться так, как нарисовано в инструкции. Он поворачивает голову, сразу встречая ответный взгляд, искрящийся и тёплый, и не может не улыбнуться. Слышно, как Чан вдыхает рвано и глубоко, глубже, чем требуется. — Расскажи мне, как у тебя дела. — Как ты поживаешь? Они выпаливают одновременно, поражено застывают, а потом смеются. Это окончательно сбивает напряжение и неловкость между ними, поэтому они действительно просто говорят, делятся какими-то событиями, и это так легко, как будто не было пропасти, не было времени врозь. Правда, сложные и самые важные темы, они мягко огибают по касательной. Минхо не понимает, плохо это или хорошо, не знает, случайно ли их пропажу не заметили остальные или специально предоставили пространство, но знает точно одну вещь, которая буквально рвётся наружу, как птица из клетки, обрекаемое в простое: — Я скучал. Чан замирает, глядя на Минхо круглыми глазами, явно шокированный неожиданным признанием. А потом, спустя пару мгновений и пропущенных вдохов, скользит пальцами вниз по руке Минхо к его ладони и аккуратно сжимает её, отпуская при этом страх, словно воздушный шар, куда-то под потолок и выше. — Я тоже по тебе скучал. Руки у Чана прохладные, как обычно, в контраст тёплым рукам самого Минхо — это забытое ощущение, но оно возвращается в это мгновение, когда наконец-то сжимает чужую ладонь в ответ. Сейчас, когда он снова чувствует себя комфортно и, пожалуй, смелее, чем буквально час назад, Минхо не может удержаться от вопроса: — Поэтому скинул мне тогда свою музыку? — Чан смущенно стонет, и Минхо не может не засмеяться. — Ну, да. Наверное? Мне хотелось хоть как-то напомнить о себе, — нарочито-небрежно пожимает плечами. Минхо думает о том, что помнил его и без этого, но молчит. — А почему тогда ты скинул мне видос? — Хотел показать, что мне понравилась твоя песня, — Минхо смотрит на их переплетенные руки. — И, наверное, тоже хотел мелькнуть перед глазами у тебя хотя бы так, — от осторожного поглаживания тыльной стороны запястья сердце, кажется, пропускает удар. — Я рад. Ну, что ты это сделал. Правда, рад. За неимением слов, Минхо лишь кивает, потому что, конечно, тоже рад, он до сих пор помнит чувства, скручивающие внутренности в тот момент, и желание ответить таким же белым флагом на смутную, едва заметную, но всё-таки попытку если не примирения, то хотя бы выхода из состояния войны. Поэтому сейчас ему кажется, что, несмотря на то, как легко они вошли в своеобразный диалог каждый через своё искусство, запретную тему нужно всё-таки поднять, чтобы закрыть все гештальты и сказать все слова, ранее вынесенные за скобки. — Но, Чан? — тот вопросительно мычит, показывая, что слушает, а сам продолжает перебирать пальцы Минхо в своих. — Ты знаешь, что тогда мы делали неправильно и почему всё так получилось? — ему не нужно пояснять, когда «тогда», потому что всё довольно очевидно. Чан замирает и медленно поднимает взгляд, и Минхо смотрит в ответ, ловя себя на мысли, что делает это не из желания победить в гляделки, а из-за простой потребности смотреть в чужие глаза, чтобы лучше понимать. Например, сейчас он точно улавливает в чановых тоску и задумчивость. Кажется, он тоже часто задавался этим вопросом. — Мы не разговаривали, — шепчет в пространство между ними. — Мы замалчивали проблемы, а потом срывались друг на друге. Мы принимали друг друга, как должное. Значит, они пришли к одинаковым выводам. Минхо судорожно кивает. — Но мы же можем попытаться поговорить о том, что было, сейчас? — Вот прям сейчас? На полу в джисоновой спальне, пока он сам и наши пьяные друзья играют в очередную игру? — Минхо закатывает глаза и пихает Чана в плечо. — Не занудствуй. Ты знаешь, что я имею в виду. — Хорошо-хорошо, — Чан смеётся и осторожно притягивает Минхо в объятие. — Но сначала я требую свидание с дочерью. Боже, почему ты ни разу не записал видео вместе с Суни? Трудно предугадать, что будет дальше с ними, с их отношениями, потому что никто из них не обладает хорошей интуицией (кроме Джисона, но тот лишь загадочно улыбается, когда заглядывает в свою спальню и видит Минхо, положившего голову на чаново плечо, а потом просто осторожно прикрывает дверь). Может быть, они снова будут ссориться. Вероятнее всего, потому что их характеры все ещё довольно сложные и разные. Может быть, они построят что-то новое и совсем отличное от прежних отношений. Предугадать не просто трудно — невозможно, но Минхо точно уверен, что они теперь другие, а значит, они могут попробовать не возобновлять то, что было, а начать заново и, вернувшись к исходной точке, выбрать другое направление.