Друзья познаются в беде

Слышать каждый день одно и то же, а именно ругань по поводу и без него двух самых гениальных творца музея, начинало постепенно надоедать и даже раздражать. Курода старался скинуть всё на их возраст — они дети всё-таки, детям свойственно вечно собачиться и выяснять отношения, но помимо них в музее были и другие ребята их возраста, а то и младше, но они ведь так себя не ведут, да и Да Винчи обычно — это образец утончённости и спокойствия. Это обычно. Когда рядом нет Микеланджело. Сегодняшний день Курода планировал провести в спокойствии за работой и рюмочкой саке. Планировал. Как только он услышал знакомый, срывающийся на крик голос, он понял, что сегодня спокойно поработать точно не выйдет. Закатив глаза, он взял очоко и сделал небольшой глоток. Вообще-то, употребление алкоголя с утра явно не скажется положительно на организме, да и не пить же при детях, но не то, чтобы Куроду это заботило — просто алкоголь, как ни странно, иногда помогал трезво думать и сохранять внутреннее равновесие. Особенно в таких ситуациях, как эта. Как только голос затих, в кухню вошёл его обладатель. Да Винчи выглядел бодрым, как всегда мягко улыбающимся, словно до этого он не надрывал свои связки в попытках докричаться до бедного скульптора. Микеланджело тем временем нигде не наблюдалось. Должно быть, они разделились, либо же они ругались настолько громко, что звук дошёл аж досюда. — Доброе утро, Курода-сан, — произнёс Да Винчи. Его взгляд упал на очоко в руках художника. — Так рано, а Вы уже пьёте? — Доброе утро, Да Винчи. Алкоголь помогает лучше думать. — Чрезмерное употребление алкоголя вредит Вашему здоровью, Курода-сан. Не забывайте об этом. «А сам только и делает, что одни сладости ест», — усмехнулся Сейки, заметив, как Да Винчи достаёт из холодильника завёрнутый в пищевую плёнку кусочек торта с клубникой на поверхности. — Ну и чего вы опять с Микеланджело поцапались? — игнорируя замечание Да Винчи спросил он. Тот дёрнулся, услышав столь деликатный по его меркам вопрос. Все в музее уже свыклись с тем, что причин для ссоры быть и не может, но они всё равно поругаются и глазом не моргнут. Для них это было привычным и нормальным делом. Да только Да Винчи продолжал смущаться, когда Курода спрашивал его об этом. Тот ещё ребёнок. — Да так. Неважно, — соврал. — Хотел его позвать позавтракать вместе со всеми, но он грубиян. Я даже ему слова сказать не успел, как был тут же прогнан. Из-за этого я опоздал на общий сбор. — Ты должен был уже привыкнуть. — Привыкать к грубости в ответ на заботу? Ну уж спасибо, к такому привыкать не очень хочется, — Да Винчи надулся и грубо, наверное, сам того не ожидая, вонзил вилку в серединку кусочка, отчего тот неровно развалился на две части. Он прочистил горло и смущённо произнёс: — Я хотел сказать, что неправильно быть настолько резким, когда к тебе идут с распахнутой душой. С такими грубиянами никто не захочет возиться и иметь дело. — Что ж, в одном ты прав. Наверное. — В чём же? — Да Винчи широко распахнул глаза от удивления. Сам Курода согласился с ним? — Людям вроде него действительно тяжело принимать чужую заботу и доброту, поверь. Но именно поэтому его не нужно бросать, — глоток. — Только не думай, что я в этом всём разбираюсь, ладно? Я в принципе не хочу и не собираюсь раздавать тебе советы. В ответ на это Да Винчи лишь улыбнулся и кивнул, продолжив наслаждаться нежным и вкусным, судя по выражению его лица, тортом. Курода расслабился: наконец-то проблема ненадолго, но решена. Может, хоть сегодня он сможет поработать в тишине и спокойствии. Придёт в ателье, поставит мольберт и потихоньку начнёт заниматься делом. По правде говоря, у него давно уже не было возможности поработать в безмолвии и мирной обстановке: суета здешних художников, вкупе с двумя шумными детьми, очень утомляла. Моменты, когда он мог выпить вместе с Ватто и Ренуаром, казались ему благословением. Хотя, если в зоне видимости появлялись Рембрандт или Хокусай… Спустя час после начала работы это снова произошло. До стен ателье донёсся крик Да Винчи. — Да сколько можно! — он надрывал связки так, как, казалось, он не надрывал никогда в жизни. — Почему ты просто не хочешь хоть раз в жизни послушать меня? Я больше никогда ничего не попрошу! — Я тебе не верю. Ты всегда это говоришь. — Но это правда в последний раз! — Это тоже я слышу всегда. Хватит. Непохоже было на то, чтобы Микеланджело злился, скорее, он просто хотел, чтобы его привычный образ жизни и зона комфорта оставались прежними. Всё-таки Да Винчи драматизировал: лезть в чужое личное пространство, по мнению самого Куроды, было признаком дурного тона. Но с другими художниками этот малец был всегда очень спокоен и сохранял дистанцию, был очень тактичным и лишь изредка кого-то поучал — так, по крайней мере, казалось со стороны. Причину столь резкого отношения Микеланджело к Да Винчи Курода теперь прекрасно понимал, но вина скульптора здесь тоже прослеживалась. Нельзя же вот так брать и прогонять человека, который изо всех сил пытается что-то до тебя донести, даже не выслушав его. Эту ситуацию нужно как-то исправлять, и Курода знает, как. Но для этого ему нужна будет кое-чья помощь. Он направился в сад, где как раз находился нужный ему человек. — Губерт, не мог бы ты мне помочь?

***

— Я привёл его, Курода-сан, — робко произнёс Губерт, войдя в гостиную. Позади него стоял Микеланджело, держащийся за ручку своей сумки. Судя по опущенным уголкам его бровей, довольным этой ситуацией его назвать было тяжеловато. — Благодарю. Микеланджело, я попросил Губерта привести тебя сюда, поскольку это единственный человек после директора, которого ты бы послушал. Микеланджело недовольно застонал. — Если это не что-то важное, то можно я пойду? Не хочу задерживаться здесь. Я хочу вернуться в комнату. — Подожди, ещё кое-кто не пришёл. Когда я скажу, что можно уходить, ты уйдёшь. Этот «кое-кто» вскоре прибыл, и недовольство Микеланджело стало проявляться ещё больше. Его реакция, несомненно, была предсказуема, но ему, как и Да Винчи, нужно будет перебороть и пережить то, что ожидает их в будущем. — Что он здесь делает? — Да Винчи еле удержался, чтобы не топнуть ножкой. — Отлично, все в сборе, — замечание Леонардо было проигнорировано. — Курода-сан, Вы уверены, что стоит это делать?.. — прошептал Губерт, не совсем уверенный в его затее. Тот лишь кинул неодобрительный взгляд в сторону Ван Эйка. Уж в чём, но в своих методах преподавания и воспитания Курода не сомневался. Он попросил мальчиков закрыть глаза и подойти к нему. Они, кажется, хотели было возразить, но решили, что спорить лучше не стоит. Не с ним. Они осторожно подошли к Куроде — Губерт сделал всё, чтобы те, будучи неспособными что-то разглядеть подле себя, случайно не споткнулись и не упали. Они почувствовали холодок на своей коже: что-то металлическое коснулось их запястий и обожгло своим немного неприятным холодом. А затем послышался щелчок. Последовала команда «открыть глаза». Будто синхронизированные, они оба открыли глаза и посмотрели сначала на свои руки, потом на довольного Куроду и обеспокоенного Губерта. — Что это значит?! — не выдержал Да Винчи. В его списке появилась новая причина не верить взрослым. Микеланджело ничего не сказал, но по его глазам было видно, что он хочет задать точно такой же вопрос. Правая рука Да Винчи и левая рука Микеланджело были соединены друг с другом металлическими наручниками. — Я восхищаюсь вашим талантом и считаю вас действительно достойными представителями музея. Но, — Курода возвысился над двумя мальчиками, словно статуя, которую даже сдвинуть нельзя, — ваше поведение и отношение друг к другу достойным назвать абсолютно нельзя. Вы коллеги. Вы должны уважать друг друга и работать вместе. Так что, пока вы не научитесь общаться и слаженно работать в паре, вы будете ходить вот так. — И как долго это продлится? — спросил Микеланджело, одновременно с этим пытаясь вытащить руку из наручника. Прочный и узкий. Почему-то Микеланджело кажется, что так просто его не сломать. — Зависит от вас двоих. Кстати, ключа два. Один находится у меня, а другой где-то спрятан. Удачи. С этими словами Курода покинул гостиную, предвкушая в будущем интересное зрелище. Тем временем Губерт мог лишь мысленно желать ребятам удачно пройти это испытание. Курода явно не сказал всего. Он чувствовал это.