Трудовыебудни охотника на нечисть

Всю свою жизнь Иван был далек от искусства. Детство его прошло в поле, среди коров да черемухи, там уж не до эстетики было, особенно когда буренка хвостом махала, придавая мухам ускорение. Но сейчас, лежа в кровати с сигаретой в зубах и глядя, как сквозь плохо задернутый тюль в комнату вползают розовые полосы заката, а бело-золотистый диск прячется за соседними хрущевками, он пытался откопать в мозгу метафоры и аллегории, чтобы описать красоту, но ни одной приличной так и не нашлось. — Вань, ты опять? — молодая женщина повернулась к Хельсинки лицом, недовольно морща нос и хмуря брови. Русые волосы плавными завитками разметались по плечам, подушке и одеялу, из-за чего напоминала она русалку, высохшую, пахнувшую ромашками и вереском, а не соленой рыбой, и разжившуюся парой стройных ног. Иван улыбнулся причудливой ассоциации — речных да морских красавиц он видел исключительно в бестиарии, который лежал в старом, но крепком серванте. — Ты ж говорила, что не против, когда я курю, — растерялся Хельсинки, затягиваясь напоследок. Недовольна, значит, тушите бычки. — Говорила. Но то было на старую луну, а сейчас месяц растущий, — женщина чихнула и замахала руками перед лицом, отгоняя въедливый запах. — Хух, — Иван погасил окурок и, поднявшись, вынес пепельницу на балкон. — В наших книжках такого не пишут. — Так и мы не машины, чтоб нас по книжкам понимать, — рассмеялась она, садясь в кровати, и откинула волосы за плечи. Пальцы ловко перебирали пряди, затягивая непослушные локоны в косу. Хельсинки так и остановился в дверях, глядя на спрятавшееся под длинной хлопковой ночнушкой тело. Он с самого начала знал, что поступает неправильно, но сейчас остро ощутил укол совести, пришедшийся прямо в обострившийся позавчера хондроз. Иван шмыгнул носом и подхватил штаны со стула. — Василис, надо нам это прекращать. Не дело, что охотник на нечисть с ворожеей шашни крутит, — он нервно взъерошил волосы, мимоходом думая, что надо бы наведаться в парикмахерскую на первом этаже да обкорнать седые патлы. — И я говорю, не дело нам все порознь жить. Все время вместе, а спать все равно к себе ходишь, — женщина хихикнула и перетянула остаток волос резинкой. — Да не о том я, Вась! — как-то совсем уж отчаянно воскликнул Иван. Он ненавидел все эти расставания и прочую ересь, присущую романтическим отношениям, да и к Василисе прикипел за пять с лишним лет их соседства. — Меня ж сюда подселили, чтобы я за тобой приглядывал да не давал тебе… ну, колдунствовать, а я… — он махнул рукой, и крестик на шее тихонько звякнул. — Тьфу! Охотник за пубертатом. Женщина расхохоталась, и звонкий голосок рассеялся по всей комнате. Она тихонько поднялась и подошла к мужчине, не дав тому натянуть майку, которую он сжимал в руках. Иван устало выдохнул и позволил Василисе себя обнять, расслабляясь в мягких руках. — Тебе хорошо со мной? — она уперлась подбородком в его грудь и посмотрела снизу вверх, встречаясь с суровым профилем. Хельсинки молчал, нежно поглаживая ее лопатки и плечи. И вроде долг твердил ему уносить ноги и запираться на все три замка, от двух из которых у ворожеи были ключи, а третий давно уж заел и не закрывался. Но сердцу-то не прикажешь. Оно с первой встречи ускакало в квартиру к Василисе и поселилось на одной из полок, где она хранила лягушачьи лапки, осиные крылья и прочую ерунду для зелий. — Хорошо, — кивнул Иван. — Но, если на работе узнают, уволят к чертовой бабушке. — Ну, ты уж на Прасковью Порфирьевну не сетуй, — улыбнулась Василиса, — она тебе точно койку рядом с Емелиной печью выделит, а хозяйство у нее большое, при деле будешь. — Вась… — Ну что? Скажем, что я тебя приворожила. Я ж ворожея все-таки, а ты мужик хороший, рукастый. Вот и оправдание, — она пожала плечами, а Хельсинки вдруг нахмурился, думая, может, и вправду Васька его околдовала. Еще дед рассказывал, что у самых сильных ведьм глаза зеленые, и чем темнее, тем сильнее колдунья, а у ворожеи глаза — настоящие изумруды. — Так а не приворожила ли в самом деле? — полушутливо поинтересовался мужчина, на что Василиса только качнула головой и, крепко обняв, опустила голову на его грудь, ухом прижавшись к сердцу и вслушавшись в ускоряющийся ритм. — Вот вроде и умный ты, а все равно Иван-дурак.