Ты - моё всё

— Папочка, милый, не уходи! Пожалуйста, не уходи, забери меня с собой! — Машка захлебнулась слезами и с невероятной силой вцепилась в Ленину руку. Тот попытался высвободиться и, стараясь не глядеть на бледное, зареванное лицо дочери, ласково погладил Машку по белокурой головке: — Маша! Ну, Машенька! Тише, ты ведь уже большая. Я скоро вернусь. Ты покушаешь, поспишь, и я сразу… — Нет! — горьким шепотом перебила девочка. — Я не хочу! Хочу сразу с тобой! Сейчас! — Она уткнулась в Ленин бок, продолжая бормотать что-то жалобное и неразборчивое. Леня беспомощно оглянулся на стоящую рядом воспитательницу, с кудрявыми светлыми волосами. На равнодушно-сонном лице девицы явственно читались скука и легкое презрение, — вероятно, подобные сцены в саду не были редкостью. — Идите, — кудрявая девушка цепко обхватила рыдающую Машку за плечи, — идите, ребенок сам успокоится. Она неожиданно умелым, ловким движением оторвала девочку от Лениного бока и быстро повела в группу. Машка, упираясь, заревела в голос, но воспитательница мигом втолкнула ее в комнату и захлопнула дверь. Леня остался один посередине коридорчика. Он стоял между рядами шкафчиков со смешными, яркими картинками и чувствовал себя так, будто у него только что отрезали и унесли руку или ногу. Напряженно прислушиваясь к приглушенному плачу за закрытой дверью, Лёня машинально дотронулся до рубашки, в том месте, где его касалось Машкино лицо. Ткань была совсем мокрой и почему-то горячей. Леня сделал несколько неуверенных шагов по направлению к выходу, но тут же остановился, вернулся на прежнее место. Крадучись, точно вор, подобрался к двери, приоткрыл. Тотчас навстречу ему высунулось свирепое лицо нянечки. — Что лезешь? — злым шепотом вопросила старуха. — Чего дитю душу вынимаешь? Сказано тебе, иди с Богом, — Не ты первый, не ты последний. Успокоится, никуда не денется, ты, даже не сомневайся. Вон сам-то бледный какой, не ровен час, худо станет. — Бабка сочувственно покачала головой: — Дать водички? — Нет, спасибо. — Леня с трудом заставил себя улыбнуться. — Все в порядке. Я сейчас уйду. Вы только помягче с Машей, ей и так несладко пришлось, я заведующей рассказывал. Она к отцу очень привязана, а так получилось, что… — Леня замялся, чувствуя себя униженным, оттого что приходится выкладывать незнакомому человеку неприятные подробности своей жизни, но нянечка неожиданно пришла ему на помощь. — Знаю, знаю, — махнула она рукой, — все знаю. Ульяна Юрьевна говорила и мне, и, Людмиле Андреевне то есть, — старушка кивнула на дверь, подразумевая, видно, воспитательницу. Леня послушно повернулся и вышел. На душе было мерзко, терзало чувство вины перед Машкой. Хотелось вернуться, Но Леня с трудом подавил в себе это желание. Он решительно запахнул куртку, раскрыл зонтик — на улице моросил мелкий, противный дождик — и взглянул на часы: без десяти девять. Их расставание с Машкой затянулось почти на час. А в девять Лене нужно быть в больнице. Он очнулся, словно выйдя из ступора, и бегом кинулся к остановке, куда подъезжал заляпанный грязью автобус. Дверцы захлопнулись прямо у Лени за спиной, и автобус медленно и тяжело покатил по лужам. Ровно в девять Леня уже поднимался по плоским ступенькам ближайшего к ограде корпуса. Всего корпусов было три, располагались они параллельно друг другу. Боком к ним стоял пищеблок, а совсем на отшибе белело маленькое, одноэтажное здание — морг. Леня сунул под нос охраннику выписанное ему накануне удостоверение и проскользнул в лифт. Следом за ним вошел молодой вихрастый санитар, приветливо поглядел на омегу, улыбнулся: — На шестой? — На пятый. — Лёня улыбнулся ему в ответ. — Жаль, чуть-чуть не попал. Я думал, в хирургическое, к нам. Медбрат? — Врач. Альфа уважительно кивнул. Лифт остановился. — Ну, пока! — Вихрастый помахал огромной пятерней. — Заходи, когда будет время. Спросишь Сашу Ювченко, меня тут все знают. — Обязательно! — насмешливо проговорил Леня и вышел. Коридор пятого этажа, где находилось терапевтическое отделение, оказался неожиданно безлюдным. Лишь в самом его конце гремела ведром санитарка. Аккуратно ступая по только что вымытому и еще влажному линолеуму, он добрался до ординаторской, дверь в которую была прикрыта. Постучал. Ответа не последовало, и Леня заглянул внутрь. Комната была пуста, однако на столе лежала стопка медицинских карт, стояла недопитая чашка кофе, а на спинке стула висел серый вязанный кардиган. Леня прошел в смежную с ординаторской гардеробную, отыскал свободный шкафчик, скинул куртку и достал из рюкзака форму — халат и шапочку. Он уже пристроил куртку на вешалку, когда легонько скрипнула дверь и в ординаторскую зашёл высокий, худощавый шатен. Шатен уверенными шагами пересек комнату и остановилась у соседнего с Лёней шкафчика. — Новенький? — брови парня слегка поднялись, глаза дымчато-серого цвета уставились на Леню с любопытством и дружелюбно. — Да, — Леня кивнул и сунул вешалку в шкаф. — Как зовут? — Шатен не спеша расстегнул «молнию» на кожаной куртке. — Лёня, Леонид. — А я Игорь. — Парень окончательно избавился от куртки и принялся натягивать на стройное тело халат. — Ты на место Вити Проскурякова? — Не знаю, — пожал плечами Лёня. — Я сам по себе. По крайней мере, мне ничего не говорили по поводу этого Проскурякова, и я даже не знаю, кто это такой — Витя Проскуряков, терапевт. В декрет ему скоро. Вот тебя на его место и взяли. Куришь? — Игорь вытянул из сумки пачку «Винстона» и зажигалку.  — Иногда. — Тогда пойдем, постоим на балкончике, — предложил Игорь и, бесцеремонно подхватив Леню под руку, увлек за собой в коридор. Там уже царило оживление: больных на скамейках прибавилось, то здесь, то там мелькали синие халаты медперсонала, кто-то тащил капельницу, кто-то вез тележку с анализами. — Туда, — Игорь указал в конец коридора. Леня поспешно шагал за новым приятелем с любопытством оглядываясь вокруг. Он чувствовал легкое волнение и подъем: разве не об этом мечталось ей все эти годы — работать в настоящей больнице, пусть в небольшом, но слаженном коллективе, заниматься делом, выбранным еще с детства, делом, которому уже отданы шесть тяжелых лет учебы и которым так и не пришлось заняться всерьез.  — Ну вот, гляди, как у нас тут здорово. — Игорь свернул направо и остановился перед плотно закрытой дверью. Рывком потянул ее на себя, и на Леню пахнуло дождливой свежестью. Омеги вышли на длинный и узкий балкон с низкими витыми перильцами. В углу его горбилась темная фигура. Обернувшись на шум, фигура оказалась омегой лет тридцати-тридцати пяти. На ней не было формы, черный свитер сплошь покрывали капельки дождя, они же застряли во вьющихся, чуть седоватых волосах. — Игорь, привет! — кивнул "черный свитер" Игорю и внимательно посмотрел на Леню. — Привет, — поздоровался Игорь. — Ты уже тут, с утра пораньше? — Тут, — подтвердил кучерявый. — Не спалось чего-то, в пять встал, в полседьмого уже здесь был. Это кто? — Он кивнула на Леню. — Врач. — Игорь улыбнулся. — Вместо Витьки взяли. Тому месяц до декрета остался. — Врач, — задумчиво повторил странный омега продолжая неторопливо разглядывать Лёню, — что ж, хорошо. Виктору-то тяжело, будет теперь кому помочь. Это хорошо. — Голос у него был ровным и монотонным, как нельзя более соответствующим внешности, и говорил он со странной интонацией, по нескольку раз повторяя слова, точно гипнотизируя. Игорь чиркнул зажигалкой и закурил отворачиваясь от ветра. — Курите, не буду вам мешать. — Да брось, Витя. — Игорь пожал плечами, с наслаждением делая глубокие затяжки, что выдавало в нем заядлого курильщика. — Постой с нами. Ты не мешаешь. — Пойду, — возразил Витя, — дел полно. Я еще не переоделся даже. Он бесшумно скрылся за дверью. — Какой странный, — тихо сказал Леня — Похож на монаха, правда? — Правда, — захохотал Игорь. — Кем он работает? — Он? Старший медбрат. Виктор Петрович Брюханов. Между прочим, отличный медработник, таких поискать. Он тебе не понравился? — Ну, почему так сразу — не понравился? — смутился Леня. Он никак не мог привыкнуть к манере Игоря говорить все в лоб, прямолинейно. Однако в глубине души Леня чувствовал, что Игор прав — Виктор действительно вызвал у него неприязнь. — Я просто так спросил, из интереса, — объяснил он Игорю. — Да брось, — спокойно проговорил тот — он всем сначала не нравится. Все думают, что он того -  Киршенбаум повертел пальцем у виска. — А потом привыкают. Он добрый, славный, работу любит фанатично. В больнице сто лет, днюет и ночует здесь. Семьи-то у него нет, один. — Почему один? — Черт его разберет! — Игорь жадно докурил сигарету и тут же полез за новой. — А ты что ж? — спохватился он, глядя на Леню. — Угощайся, — он протянул парню пачку. Тот взял сигарету, нехотя зажёг. К куреву он относился равнодушно, курил так, за компанию. — Что-то ты кислый, — изрек Игорь, наблюдая за вялыми Ленинами движениями. — Глупости, — пожал плечами Леня. — Вовсе я не кислый. — Ну ладно, ладно, — примирительно произнес Игорь. — Не лезь в бутылку. Просто мне показалось, что ты чем-то расстроен. Извини, если ошибся. — Не ошибся, — тихо проговорил Леня. — Дочку я в садике оставил. В первый раз. — Сколько дочке? — Пять, скоро шесть. — У! — присвистнул Игорь. — Здоровая, в школу уже пора. Чего волноваться, не малышка же? — Для меня малышка. — Леня опустил голову. Машка родилась, когда Леня оканчивал последний курс мединститута. Омегу забрали в больницу прямо с экзамена, до срока, поставленного врачами, оставалось ровно два месяца. Дочку Леня увидел лишь через три недели — все это время та лежала в боксе для недоношенных, и прогнозы были самые неблагоприятные. Чудом выжившего ребенка выписали наконец домой, и тут начался настоящий ад: аллергия шла за диспепсией, а за ними — бесконечные простуды. Уколы, таблетки, ночные вызовы «скорой», больницы, где приходилось спать буквально на полу и мыть палаты, чтобы разрешили остаться с дочкой. Госэкзамены молодой омега кое-как ухитрился сдать, а о работе пришлось и думать забыть. Машка занимала всю Лёнини жизнь без остатка. Кормления, укрепляющие ванны, массаж, прогулки по три часа в любую погоду — все это выполнялось неукоснительно. К трём годам, Машка оканчательно окрепла, и Лёня страстно хотел выйти на работу. Вспоминалось счастливое время, когда он проходил практику в терапии. Все у него тогда ладилось, все выходило, завотделением не мог нахвалиться. Муж, Илья, бывший однокурсник, уже несколько лет работал в госпитале, успешно делая карьеру, и вечерами, слушая его рассказы о работе, Леня изнывал от тоски и зависти. Когда Машке было пять, врачи сказали, что ребенок здоров, и его наконец то можно отдать в сад. Домой Леня летел как на крыльях. Машка здорова, позади ужасные годы, бессонные ночи, страх потерять ребенка. Впереди — полная жизнь, возможность хотя бы немного работать, заниматься любимым делом. Он не сразу понял, что случилось. Почему раскрыта створка шкафа, в котором хранились вещи Ильи? Почему через эту приотворенную дверцу видны пустые полки? Глянул на вешалку и не увидел привычно висевшей там куртки, в которой муж выходил во двор выбить ковер, вынести мусор, прогуляться с Машкой. На кухонном столе лежала записка, придавленная солонкой. Леня схватил ее, прочёл, рассеянно повертел в руках, снова пробежал глазами, отложил. Илья писал, что уходит к другому, к тому, которую давно любит. Что ему очень жаль и стыдно, но он ничего не может поделать. Что давно хотел все объяснить, пытался поговорить, но он, Леня, не видел, не желал слушать. И так далее. Позже, он позвонил. Попросил объяснить дочке что он уехал в командировку. А Машка безумно ждала. Он за 4 месяца так и не появился. У него уже была другая семья. *** Из-за балконной двери послышался приглушенный шум и низкий мужской голос. — Шеф! — насторожился Игорь. — Кончаем перекур. — Что, строгий? — поинтересовалась Лёня. — Да как тебе сказать! — насмешливо проговорил Игорь, окидывая Лёню выразительным взглядом. — Иногда да. А иной раз и не очень. Избирательно. — Что ты имеешь в виду? — не понял Лёня. — Увидишь, — хихикнул омега и вышлел в коридор. Прямо напротив двери на балкон стоял высокий, широкоплечий мужчина, с густыми усами и черной густой шевелюрой, и на чем свет стоит распекал худенького, совсем юного медбрата, с огромными глазами. — Здрасте, Анатолий Андреевич, — льстиво пропел Киршенбаум. — Здравствуйте, — кивнул широкоплечий, мельком взглянув на него и на Лёню, и снова набросился на омегу: — Последний раз предупреждаю, Громов, еще один прогул, и уволю. К чертовой матери уволю, так и знай. Ясно? — Ясно, — почти шепотом проговорил, парень— я пойду? — Иди. — Мужчина перевел взгляд на застывших в отдалении омег. — Так. — Он не спеша подошел, остановился, скрестив руки на груди. — Слона-то я и не приметил. Это вы у нас новый врач? — Я, — подтвердил Лёня. — Зайдите ко мне. Прямо сейчас. — Широкоплечий кивнул на дверь с табличкой: «Заведующий отделением Ситников А. А.». Затем, ни слова не говоря, повернулся и скрылся в кабинете. Леня поглядел на Игоря. — Иди, — усмехнулся тот — Познакомишься. Как освободишься, заходи. Я буду на обходе. У меня палаты с первой по шестую. Ни пуха! — К черту, — пробормотал Леня и шагнул в кабинет. — Присаживайтесь, —Ситников кивком указал на небольшой, уютный диванчик в углу. — Как ваше имя? — Топтунов Леонид Федорович — Очень приятно, — без улыбки произнес заведующий. — Меня зовут Анатолий Андреевич. Итак, Леонид Федорович, мне сказали, что у вас отсутствует опыт работы в терапевтическом отделении. Так ли это? — Почти, — негромко подтвердил Леня. — Что значит — почти? — слегка поднял брови Ситников. — Это значит, что я проходил практику в пятьдесят седьмой больнице. — Когда это было? — Больше пяти лет назад. — Ну, — усмехнулся Ситников. — Это, дорогой мой, не считается. Здесь вам придется пройти всю практику заново. Понятно? — Да, — Леня кивнул. — А раз понятно, то работать пока будете совместно с Проскуряковым. Возьмете у него седьмую, восьмую и десятую палаты. Подойдете, он вас проинструктирует, покажет карты, расскажет о больных. И без лишней инициативы, пожалуйста! Если что непонятно, подходите, советуйтесь. Лёня поднялся с диванчика и направился к дверям. Он уже взялся за ручку, когда сзади послышался негромкий голос: — Леонид Федорович! Он обернулся. Ситников, встав из-за стола, за которым сидел во время их беседы, смотрел на него в упор. Его смугловатое лицо с правильными, хотя и крупными чертами, казалось неподвижным. — Что? — спросил Лёня, почувствовав вдруг, как у него неприятно пересохли губы. — Ничего, — спокойно произнес Ситников и медленно, подошёл к нему, раздевая взглядом. «Ах, вот оно что!» — промелькнуло в голове у Лёни. Вот что имел ввиду Игорь, говоря об избирательной строгости. Значит, официальная часть знакомства с начальством окончена и теперь начинается другая, неофициальная часть. Лёню охватила злость. Можно подумать, не видел он таких героев! Ситников тем временем, как ни в чем не бывало продолжал откровенно разглядывать Лёню. Лёня резко повернулся и, не говоря ни слова, вышел за дверь. На глаза ему попался Виктор Петрович. — Где я могу найти доктора Проскурякова? — спросил Лёня. — Витю? — с готовностью переспросил старший медбрат. — Он только пришёл. В ординаторской, переодевается. — Спасибо, — сдержанно поблагодарил Лёня. *** - Привет, — кивнул беременный омега зашедшему в комнату Лёне. — Игорь мне про тебя сказал. Ты за картами? — Да. — Сколько тебе шеф дал палат? — Три. — Изверг! — закатил глаза Витя. — Мог бы и пять дать. Чай я не железный, вон ноги еле передвигаю. Возьму больничный, и пусть катится к чертовой бабушке. — Если хочешь, — пожал плечами Лёня, — я могу взять и пять. Мне нетрудно. — Тебе-то нетрудно, — усмехнулся Виктор, — но коль уж Андреевич дал три, значит, три и будет. С ним лучше не спорить, усек? — Положим. — Леня приблизился к столу, на котором лежали раскрытые карты. — Эти? — Ага. Значит, смотри сюда. В седьмой палате все тяжелые. Бабка Егорова, скорее всего, кандидат в «белый дом». — Куда? — не понял Лёня. — В морг, — пояснил Проскуряков. — Он у нас из белого кирпича, вот и зовем «белый дом». Симченко и Василевич получают курс антибиотиков. Вот пусть и получают, а там посмотрим. Ясно? Лёня кивнул. — теперь, дальше десятая палата — выписная. — Все трое? — уточнил Лёня. — Четверо. У нас и по пять человек кое-где лежит. Ну, ты все понял? — Вроде. А восьмая палата? — Восьмая? — оживился Виктор. — Ну, поздравляю! Поздравляю и искренне сочувствую! — А что такое? — удивился Лёня — Да там же мой героический дедулька, Дятлов Анатолий Степаныч. Мне о нем уже кошмары по ночам снятся. Ой, Лёнька не завидую я тебе. У меня он в ежовых рукавицах был — и то замучил нытьем да жалобами. А ты у нас человек новый, молодой, на тебе он и вовсе ездить будет. — Пусть попробует. Как сядет, так и слезет. На что он жалуется-то? — Да на все. Солнце ему не так светит, ветер неправильно дует. Лёнь, ему восемьдесят один, крышу давно снесло, жена померла, детишки разбежались кто куда — немудрено от такого-то папашки. А мы возись с ним. — Виктор задумался на минуту о чем-то, потом прибавил немного мягче: — Астматик он. На инвалидности, вторая группа. Я тебе правда сочувствую. Леня ничего не ответил. Взял карты, и направился к пациентам.