Ты - моё всё

Леня взял карты и пошел на обход. В седьмой палате та самая бабка, про которую говорил Проскуряков, совершенно не подходила на роль умирающего человека. Всё прошло относительно быстро и спокойно. Топтунов толкнул дверь в 8-ю палату. Дятлова он узнал сразу. С подушки на Леню придирчиво и одновременно жалобно смотрели два блекло-серых слезящихся глаза. У него даже дыхание перехватило — совестно стало за Витькины слова. И как такой божий одуванчик может сесть к нему на шею? В чем только душа держится! Однако через мгновение Лёне стало ясно, что Проскуряков не кривил душой и не преувеличивал, говоря, что Дятлов — самый противный и приставучий из всех больных. Едва Лёня присел на стул возле кровати и раскрыл историю болезни, дед тут же подал голос. Да какой — неожиданно пронзительный, звучный для такого тщедушного тельца и невероятно визгливый. — Издеваются! — вещал старик. — То один еле ползал, брюхом своим всю морду мне изъездил, так теперь и вовсе пацана сопливого прислали. Тебе сколько лет? Ты людей-то лечил когда аль нет? — Успокойтесь, Анатолий Степанович, — улыбнулся Леня. — Мне много лет, у меня уже дочка скоро в школу пойдет. И людей я лечил, так что не волнуйтесь, справлюсь. — Справишься, как же! — прошипел дед. — На тот свет меня в два счета справишь! — Он со злостью и тоской погрозил в воздух сухим, костлявым кулачком. — Засадили меня сюда, ироды, воронье поганое! — Это кто же ироды и воронье? — изумился Лёня. — Врачи, что ли? — Опекуны его, — вмешался в разговор парень, лежащий на соседней койке. — Он ведь недееспособный. Вот и нашлись какие-то дальние родственники, подсуетились, оформили опеку. Теперь Леонид обратил внимание на парня. Тот сидел на кровати, и протирал свои очки носовым платком. И было в нем что-то такое, что заставило Леонида вздрогнуть и отвести взгляд. — Ага, опеку! — визгливо подхватил Дятлов. — Им бы имущество мое опекать, а сам я чтоб сдох побыстрее. Говорил: не желаю в больницу, и все тут. Разве ж они слушают? Упекли, точно в тюрьму! — Он сокрушенно махнул рукой и еще глубже натянул одеяло. — Ты, дед, ерунду-то не городи, — улыбнулся парень. — Тебя сюда каким привезли, забыл? А я помню, как ты все ночи напролет хрипел, еле откачали. Остался бы дома, тут бы тебе и была крышка. — Между прочим, ваш сосед правильно говорит, — подтвердил Леня, внимательно изучая карту. — Вот Виктор Иванович пишет, что у вас один за другим было четыре тяжелых приступа. Это месяц назад. А сейчас посмотрите, как вы хорошо дышите. И давление неплохое для вашего возраста, а было двести на сто сорок. — Ты мне зубы не заговаривай, — не унимался дед. — Ты лучше скажи, прочитал главврач мою жалобу? Ту, что я ему на прошлой неделе послал? — Не знаю, — пожал плечами Лёня. — А на что конкретно вы жаловались? — Да брось, Степаныч, — обратился к деду парень. — Чего ты пристал, видишь, человек новый, еще только осматривается. Это он так, с тоски, — пояснил он Лёне. — Родственники-то эти положить его сюда положили, а появляться не думают. Хоть бы кило яблок деду принесли, и того не дождешься. Вот он и буянит от обиды. — С родственниками вашими, Анатолий Степанович, я поговорю, — твердо пообещал Лёня. — Выясню, в чем дело. А жалобы главврачу писать не стоит. Лучше скажите мне, чем вы недовольны? — Уколы Пашка больно делает, — заскрипел дед. — Вся задница в шишках, не знаю, на который бок вертеться. Черт бы его побрал. Пусть лучше Брюханов делает, у него рука лёгкая. — Я попрошу, вам уколы будет делать Виктор Петрович. Что еще? — Каша по утрам надоела. Одна овсянка на воде второй месяц. — Хорошо, я попробую договориться на кухне, там иногда будут делать для вас омлет. — Душно! — Проветрим. Дед на секунду запнулся, затем раскрыл было рот, чтобы продолжать свой ультиматум, но тут его сосед весело рассмеялся: — Кончай, дед! Совесть поимей. Нашел себе золотую рыбку, желания исполнять. Будь доволен, что тебе омлет вместо овсянки принесут. — А ты, Сашка, зря лыбишься, — огрызнулся Дятлов. — Я, может, за всю-то жизнь заработал право, чтобы ко мне золотая рыбка приплыла. Хоть три желания исполнила, какое там — хоть одно! — Он неожиданно скис, несколько раз часто моргнул и проговорил тише: — Хреново на старости лет вот так, одному, в казенной постели. — Хреново, — согласился Лёня. — А вы поправляйтесь, мы вас и выпишем. Домой пойдете, сами себе будете покупать и яблоки, и что хотите. — Твоими бы устами, сынок, да мед пить, — устало пробормотал Дятлов. Видно было, что запал у него кончился, Лёнина сговорчивость обезоружила его. «Кажется, своими скандалами он просто пытается подбодрить самого себя, — подумал Леня. — Дескать, пока ругаюсь, требую, кричу, значит, не умер, значит, есть еще силы, есть порох. А пороха-то, видать, мало». — Значит, договорились, — мягко проговорил Топтунов. — С этого дня Громов вам больше уколы делать не будет, пусть на других тренируется. А после обхода я пошлю санитарку, она здесь проветрит. — Лёня отложил в сторону дедову карту и глянул на парня: — Ну, а вы как себя чувствуете? — Нормально, — спокойно ответил тот, пожав плечами, — не жалуюсь. Лицо у него было утомленным и почти бескровным, под глазами обозначились желтоватые тени, но сами глаза были темные, карие глаза, в которых хотелось утонуть. Лёня глянул в карту и не поверил своим глазам. Они с Проскуряковым обсудили лишь одного Дятлова, а про его соседа Леня впопыхах позабыл спросить, решил, что сориентируется на месте. Он не сомневался, что парень лечится в больнице от последствий пневмонии или гриппа, что ему тут еще делать, такому молодому? Однако в карте черным по белому, было написано, что больной Акимов Александр Федорович страдает хронической формой астмы и получает гормонотерапию. Леня поспешно взглянул на год рождения — молодой какой, тридцати ещё нет. Он отложил историю болезни. Парень смотрел на него по-прежнему спокойно, выжидающе, но уже без улыбки, и во взгляде его едва заметно сквозил холодок. Леня понял, что он опасается, как бы его не стали жалеть. Видно, привык к реакции на свой диагноз. — Значит, Александр Федорович, вы чувствуете себя хорошо и ни на что не жалуетесь? — уточнил врач. Парень кивнул. Леня проверил у него пульс, измерил давление, долго, сосредоточенно выслушивал фонендоскопом дыхание, стараясь уловить астматические хрипы. Хрипы были, но отдельные и довольно слабые. — Ладно, — наконец сказал он, — Виктор Иванович постепенно уменьшал вам дозу препарата. Мы будем следовать его путем — и постепенно дойдем до минимума. Голова не кружится? — Нет. То есть иногда. — Сердце не беспокоит? Парень помотал головой. — Точно? — строго переспросил Лёня. — Или тоже иногда? Ему уже стало ясно, что парень из породы тех, кто будет терпеть до последнего, даже виду не подаст, что ему плохо. — Да точно, точно. — Саша улыбнулся, взгляд его потеплел. — Сердце у меня здоровое. Не сердце, а мотор. — Хорошо, что мотор, — серьезно проговорил Леня, вставая. — С вашей болезнью вам нужно здоровое сердце. Я пойду. Если что будет нужно, позовите. — обязательно — Парень пристально глянул на Лёню красивыми глазами, и под этим взглядом Леня вдруг почувствовал смущение. Теперь Топтунов перешёл к последней, самой легкой, по словам Проскурякова, палате. Больные, лежащие здесь, были практически подготовлены к выписке на сегодня. Лёня открыл карты, посмотрел, что никаких патологий не наблюдается. И стал готовить их к выписке. Кроме того, он не забыл о просьбах Дятлова и сначала поговорил с Виктором Петровичем, затем с санитаркой, чтобы та проветрила палату. Нужно было ещё решить вопрос с кухней и родственниками. Но это позже. За обедом, он подсел к Проскурякову, который уже заканчивал трапезу. — Ну, — с набитым ртом промычал тот, — познакомился с Дятловым? — Познакомился, — усмехнулся Леня. — И как? — Да ничего. Ты меня напугал, я думал, будет хуже. — Погоди, — пообещал Витя, ты еще взвоешь, голову даю на отсечение. Главное — не слушай, чего он там плетет, осматривай, пиши назначения, и привет. — Учту твой совет, — покладисто ответил Лёня. Помолчал для вида, потом спросил, как бы невзначай: — А сосед Дятлова, Акимов этот, он что, правда такой тяжелый астматик? — Сашка? — ласково переспросил Проскуряков. — Сашка да, тяжелый. Хроническая астма, с детства, кажется. Жаль парня, ничего не скажешь. Его по «скорой» привезли, с приступом. Сначала в реанимации лежал, а сейчас, видишь, совсем хороший стал. И дыхание нормализовалось, и анализы неплохие. Ты только его выписывать не спеши, пусть полежит. А то у него из родни никого. — Почему никого? — испугался Леня. — Погибли? — Не знаю, он детдомовец в прошлом. Так и лежит, один да один, никто его не навещает, два сапога пара с дедушкой Дятловым. — Что ж, у него и омеги нет? — осторожно спросил Лёня. — Нужен он больно омегам-то, без пяти минут инвалид, — отрезал Виктор. — Им, омегам нынешним, «бабки» подавай в первую очередь, а чтобы «бабки» зарабатывать, здоровье иметь нужно, такое, как у моего Саши, — утром на одной работе, вечером на другой, а в ночь — на дежурство. Лёня промолчал, но внутренне не согласился. Как это, такой красивый парень — и омегам не нужен! Да по одному его взгляду видно, что омеги за ним стаями бегали. Вон и его, Лёню, чуть в краску не вогнал, даром что он не сопляк какой-нибудь. А что касается денег — так ведь работал же Саша кем-то до того, как попасть в больницу, стало быть, и зарабатывал. Он вдруг спохватился, что прошло уже больше часа, как закончился обход, а мысли в голове все о новом пациенте. Конечно, жалко его, так жалко, как не жаль стариков: те все-таки успели жизнь прожить, прежде чем начать болеть. Но, однако, жалость не повод, чтобы неотрывно думать о больном, да еще гадать, есть ли у него омега. Проскуряков давно поел и ушёл, а Леня все продолжал сидеть за столиком в опустевшей столовке. В углу сидел только Павел Громов. Лёня встал и подсел к нему. Парень удивленно покосился на него, но ничего не сказал, продолжая вяло поглощать давно остывший обед. — И часто ты получаешь такие нагоняи? — полюбопытствовал Лёня. — Какие? — не понял Павел. — Ну, я мимо проходил утром, слышал, как завотделением тебя пропесочивал. — Он прав, — вздохнул омега. — Я ведь действительно часто пропускаю работу. Кто будет такое терпеть? — А чего ж ты пропускаешь? — удивился Топтунов. — К Бачо езжу, — доверчиво сообщил юноша. — К кому? — Парень это мой. Его в армию забрали недавно. Ну, вот и… — Он посмотрел на Лёню огромными, в пол-лица, серыми глазищами и добавил совсем тихо: — Плохо ему там. — То есть? — не понял Лёня. — Как — плохо? Болеет? — Бьют его. Он гордый слишком, не захотел старшим подчиняться, которые, ну как их, деды. А там этого нельзя. Вот и дерется, один против всех. Уже два раза в санчасти лежал. Боюсь я за него, потому и езжу. — омега снова вздохнул, глубоко и горестно, и принялся, за компот. Леня молчал, не зная, что ответить на эту неожиданную и печальную исповедь. Парень так разительно отличался от тех, с кем Лёня познакомился за сегодняшнее утро, выглядел таким юным, чистым и неискушеным, что Леня почувствовал к нему искреннюю симпатию, смешанную с жалостью. Правда, был ещё один человек, который никак не выходил у Лёни из головы. Вспоминая о нем, Леня едва заметно улыбнулся.