Портреты

У Штирлица была одна привычка. Хорошая или нет, он пока не решил. Привычка такая — когда он задумывался, а рядом были лист бумаги и чернила, иногда этот лист заполнялся художествами разной степени качества. Когда бумаги и чернил не было, в ход могли пойти спички или даже сигареты, из которых он выкладывал фигуры. Это выглядело почти всегда очень по-ребячески, но Штирлиц позволял себе такую вольность — в конце концов, даже штандартенфюрер СС мог позволить себе некоторые творческие склонности. Иногда эти художества не выходили за рамки странных нагромождений треугольников и зигзагов, а иногда даже они оформлялись в портреты — такое обычно бывало, когда Отто фон Штирлиц долго говорил с кем-то по телефону, почти бездумно набрасывая на листке рядом то ли шарж, то ли полноценный портрет того, с кем разговаривал. В какой-то момент у него на столе собралась чуть ли не целая галерея офицеров СС — зато таким образом он вспоминал их черты лица и заучивал их, чтобы различить даже по мелкой детали и движению, ведь никогда не знаешь, где можешь встретить коллегу. — Штирлиц, добрый день, — человек вошёл без стука, и Штирлиц, нахмурившись, поднял взгляд. Через секунду он вскочил с приветствием. — Да не скачите вы как заяц, я просто зашёл вас навестить, — Шелленберг помахал рукой, явно довольный своей выходкой. Он никогда не заходил к Штирлицу в кабинет — зачем? В конце концов, он старше по званию, он его начальник, если ему надо поговорить, он обычно просто вызывал Штирлица к себе на разговор. А тут... Действительно что-то необычное. — Прошу простить, я не думал, что вы зайдёте, — Штирлиц мельком бросил взгляд на стол, проверяя, всё ли выглядит достаточно порядочно. Документов, относящихся к его личному делу, к его миссии, он тут никогда не хранил — это было бы равно, что подписать себе же смертный приговор. Но взгляд не остался незамеченным. — А что, подготовились бы? Спрятали бы что-нибудь? — Шелленберг, как и всегда, не преминул начать играть, полушутливо, но так, что играющий с ним точно знал, что в любое мгновение эта его игра, такая славная и безобидная, может превратиться в игру кота с добычей, в которую он уже вонзил стальные когти и отпускать не собирался. Когда Шелленберг серьёзнел, сам тон его голоса менялся, и слышать его было непривычно и оттого несколько пугающе. — Неужто у вас есть, что от меня скрывать? — Надеюсь, что нет, бригаденфюрер. Хотя я бы предпочёл хранить свои личные вещи от посторонних глаз, пусть даже от ваших. — Обижаете. Но ничего, я понимаю. — Не сомневаюсь в этом. — Интересными делами вы занимаетесь. Пускай вы говорили, что в вас нет поэтического дара, однако художественный, кажется, не дремлет, — шеф подошёл достаточно близко и, конечно, не мог не заметить изрисованный петлями и цветами уголок страницы, выглядывающий из папки. — Обычно я так занимаю руки во время телефонных разговоров, ничего серьёзного. Почему вообще Шелленберг пришёл сейчас? Просто проходил мимо и решил заглянуть? У него нет никаких более важных дел, чем забавляться поведением Штирлица, такого спокойного, но такого приятного, стоит понять его чуть ближе? Или же у него, как и всегда, есть какая-то определённая цель и разговор, который он решил воплотить в жизнь именно в его, Штирлица, кабинете? — Вы не возражаете? — Шелленберг спросил, поднимая взгляд, рукой уже поддевая край папки, чтобы заглянуть внутрь. Да, это была та папка, в которую Штирлиц складывал испорченные листы. Иногда из его корябаний пером по бумаге выходило что-то, что действительно отзывалось в глухом сердце, и у него не хватало решимости, чтобы это выбросить. Либо были там портреты, работавшие подспорьем в полёте мысли. Зачем это выкидывать, если оно никак не влияет на его положение? Никто не станет психоанализировать рисунки офицера СС, тем более, заслужившего такую репутацию, как Штирлиц. — Погодите-ка, это что, Мюллер? Да, правда он! До чего точно вы выразили его взгляд, этого старого лиса! — Шелленберг смеялся, держа в руках лист с шаржем на Мюллера. Штирлиц не отказал себе в удовольствии изобразить его, подчеркнув и острые глаза в мятых простынях морщин, и пухлые губы, поджатые так, будто их обладатель судил всех с огромной долей предубеждения — и не сказать, что это было неправдой в действительной жизни. — Нет, есть в вас что-то, пусть вы не поэт в словах, но какое же у вас чувство в карикатуре! Похвалы были приятны, однако если Шелленберг продолжит рыться в этой папке, то несмотря на то, что Штирлиц регулярно её чистил, он рискует найти... — А это что такое... Да, это. Штирлиц внутренне очень глубоко вздохнул, готовясь не выдать ни единой чертой лица ту неловкость, которую он сейчас испытает. — Бог ты мой. Нотки забавы куда-то уплыли из голоса, оставив лишь удивление без какой-либо положительной или негативной окраски. На листе, который достал Шелленберг, был изображён, собственно, Вальтер Шелленберг. С чуть детским лицом, иронично-искренней улыбкой и спокойными, проницательными глазами. Смотрел он будто случайно, переведя взгляд с чего-то ещё, более важного. — Обычно у меня это выходит неосознанно, во время телефонных разговоров. Странная привычка, — Штирлиц хоть и говорил спокойно, но звучало это как оправдание. — Хорошая привычка, — Шелленберг рассматривал портрет придирчиво, как коты разглядывают себя в зеркале, осознав впервые своё существование извне. — Если вы мне позволите, я от этого избавлюсь, — он допустил неосмотрительность, потянувшись за бумагой в руках Шелленберга, за что получил слабый, но показательный шлепок по пальцам. — Не позволяю. Пожалуй, я это у вас заберу. Ведь, если понадобится, вы всегда сможете нарисовать новый, — тот, аккуратно сложив рисунок пополам, прогладил сгиб пальцами, пристально смотря на Штирлица и потихоньку растягивая губы в своей фирменной улыбке. — Ваша правда. — Конечно, моя, — насколько Шелленберг был честолюбив, настолько он и осознавал это, — а если что, можете попробовать порисовать и с натуры, а не только с голоса. — Не думаю, что у меня получится. Я самоучка. — Ну, тогда мне ничего не останется, кроме как приказать, чтобы у вас получилось. Вы же не будете доводить до этого, а, Отто? Обращение к нему по имени — нечестный приём, и Вальтер это знает. Тем более, в рабочие часы в его собственном кабинете. Какая наглость. — Не буду. — Вот и славно. — Кстати, по какому поводу вы заходили? — Честно говоря, я забыл. Что ж, с кем не бывает, может, дойду до своего кабинета и вспомню. Я тогда вам обязательно позвоню. Стоило Шелленбергу закрыть за собой дверь, Штирлиц сначала постоял пару-тройку секунд, слушая удаляющиеся шаги, потом наконец глубоко вздохнул, проводя по лицу рукой. Наверное, с этого момента он будет убирать свои художества в ящик, чтобы не выходило таких вот ситуаций.