Аватар: легенда о цветах акации

— Ничего не скажу, — тихо заявил Зуко, и потупил взгляд в пол. Пионер из старших отрядов, он за пару дней приобрёл в лагере ярлык тихого асоциального парня, который из кружков сбегает, от коллектива отбивается, да ещё и футбольную команду забросил, предпочитая шумному лагерному стадиону с пацанскими драками и криками прогулки вдали от всего этого. И сейчас его стыдили. Линчевали. Раскладывали по кусочкам. Прямо перед всем его отрядом, да еще и перед сном — от вожатой Юи, вечно правильной и вредной, черт куда денешься, она ж все мозги тебе выкопает даже за самый мелкий проступок, и потом хрен уснёшь. После такого позора одни кошмары сниться будут. — А вы, ребята, что скажете? — обратилась к остальным Юи. Коллектив молчал. Все замялись, потупили взгляд в пол. — А ты, Сокка? Ты командир отряда, — перешла на Сокку Юи. — Что ты можешь сказать о нём? И вперилась в него взглядом так, будто он — единственная надежда. Иначе окажется, что она попросту зря их всех собрала, отняла время на непонятные разборки. На Сокку вообще, если честно, смотрел почти весь отряд, и даже Зуко слегка поднял голову, разглядывая парня с ног до головы. А что он мог сказать? Что Зуко лично для самого него сделал плохого? Ничего. Сокка сам от футбольной команды отлынивал — ему разрешалось, командир отряда, видите ли! По этой же причине он вполне мог откосить и от дополнительных занятий — иногда, конечно, заглядывал в художественный или вокальный кружки. За что ему было отчитать Зуко? За то, что этот парень со шрамом постоянно уходил не вовремя, когда Сокка ещё не дочеркал даже аляпистый набросок его портрета? Сокка глянул сначала на Юи — с вызовом, совсем по-дерзки — и перевёл взгляд на Зуко. Так смотрят на людей, когда не могут сказать «Всё будет в порядке». — Ничего, — ответил Сокка. Юи была повержена. Порешили на том, что теперь Зуко будет только с отрядом, у всех на виду. Никаких кружков или самодеятельности. Что все — то и он. Куда все — туда и он. Чем ему это поможет? Без понятия. Круг замкнулся. От чего Зуко ушёл к тому и пришёл. Ничего и не изменилось. *** Сокка проснулся из-за шелеста постельного белья и лёгкого шлёпанья босых ног. Он лежал, закрыв глаза, в надежде быстро уснуть вновь… Но вставший за дверь так и не вышел — по адскому скрипу вполне можно было понять, зашел кто-то или наоборот, вышел. Скрипа не донеслось. Окно тоже осталось закрытым. Зато послышалось странное чмоканье, от которого Сокка нервно дернулся. Вот только руку быстро дернули в обратную сторону. Так, будто возвращали на нужное место. Сокка медленно открыл глаза. Он только сейчас осознал, что лежит на спине — поясница отозвалась жуткой болью, — и руки у него выпластаны так, будто он под капельницей лежит. Сокке на миг даже показалось, что это действительно так — бледные стены и койки с металлическими прутьями иногда напоминали палату в больнице, старую, давно не видавшую ремонта. У них даже тумбочки были под стать «больничным» — низкие и беленькие, с двумя полками, одна уже, а другая побольше. Причмокивание продолжалось. Оно вдруг оказалось совсем громким, близким, будто совсем рядом находится этот источник звука. Сокка медленно повернул голову в другую сторону. До него резко дошло, что они с Зуко — одни в этой комнате. Они живут вдвоем. Никого тут больше и быть не может в эту ночь. Перед его койкой на коленях стоял Зуко и, согнувшись в три погибели, целовал Сокке сгиб руки. Сокка замер. И увидел и кровоточащую огромных размеров рану на сгибе, и безумный, пустой, взгляд Зуко, и его бледные тощие руки, чьи длинные пальцы плотно обхватили запястье Сокки, явно не собираясь отпускать. Что-то скрипнуло снаружи, и Зуко дернулся, распрямился, прислушиваясь к своим ощущениям. Он собирался было вернуться к своему занятию, но заметил Сокку. Их взгляды пересеклись, и у Сокки едва сердце не выскочило: у Зуко блестели мокрые чёрные губы. Зуко пил его кровь.