Аватар: легенда о цветах акации

Высокая мягкая трава, протоптанные просёлочные тропинки, тёплый лёгкий ветерок и обрыв у конца берега, за которым вовсю плескалась тёмная бурная река. Вдали виднелись первые редкие кусты брусники, россыпи диких лесных цветов, а за всем этим начинался густой липняк, душный и прогретый сегодняшним горячим солнцем. Словом, место, в которое Сокка привёл Зуко, бывалого городского жителя, было явлением прелестным. И тут же погрузило Зуко в истинный восторг. Обычно апатичный и сонный, он вмиг взбодрился, стоило Сокке вместе с ним пересечь сначала почти всю деревню, а затем выйти за её границы. Туда, где обитают бродячие кошки, где нет шума семейных разговоров и деревенских сплетен, где вместо аккуратных новых домиков-теремков — старые сгнившие развалины, оставшиеся от первых жилищ. Зуко с незавидной гиперактивностью и тем темпом, который ему позволяла собственная медлительность, обследовал, кажется, почти каждый закуток, куда можно было бы пройти. Он, словно ребёнок малый, с удовольствием потаскал и одну из кошек на руках, и Сокка впервые видел на его лице подобное умиление. — Смотри, какая красавица, — произнёс он, когда на мгновение оставил Сокку одного на холме в тени хлипкого деревца и ринулся куда-то через густые кусты. На его руках, в сгибе локтя улеглась кошатина. Чёрная, пухлая и мохнатая, она мурчала как трактор и покорно сложила лапы, ожидая момента, когда её отпустят. И Сокка не смог устоять: всё-таки согласился. — Жаль только, что у дяди аллергия на кошачью шерсть, — тут же как-то опечаленно произнёс Зуко и опустил животное на землю. *** Сокка в очередной раз остановился, поднял камеру и щёлкнул очередной кусочек пейзажа. Не прошло и много времени, как уже начало садиться солнце, и весь мир вокруг окрасился в горячий-жёлтый цвет. Сокка фотографировать же особо сильно не умел, зато любил, и эта вылазка на природу лишь была новой возможностью запечатлеть то, что он сам считал красивым или хотя-бы симпатичным. Возможно, если бы у него был дневник, то Сокка бы явно не поленился распечатать парочку фотографий, вложить их в отдельный разворот, а страницы исписать впечатлениями. Вот это было ему по душе, ибо хоть эмоций в нём было много, немногую их часть он мог выразить вот так вот, складывая мысли и ощущения в правильные грамматически предложения. Это были чувства, особые, те, которые заставляли его двигаться вглубь и осязать эту дикую приветливую природу, вновь и вновь щёлкать затвором. Какую-то часть этих чувств он хотел забрать с собой, заточить всё то, что так поднимает моральный дух, в фотографию. Чувства к Зуко он также пытался запечатлить. Фотографировать украдкой было невероятно неловко. Но просить о том, чтобы сфотографировать целенаправленно было ещё более неловким. — Сокка, ты закончил? Зуко повернулся к нему неожиданно, когда сидел чуть поодаль на одном из найденных ими валунов. — Что именно ты имеешь ввиду? — Меня фоткать. Ой. — Я может и глух на одно ухо и слеп на один глаз, но весь вечер сегодня слышу только одно: как щёлкает затвор, — заявил Зуко, однако, правдиво. Он вдруг резко встал и, покачиваясь, переместился к Сокке поближе, уселся напротив, растопырил как кукла без шарниров ноги, и руки скрестил на груди. Сокка же молча наблюдал за сим действием: поймали-то с поличным, вполне себе. — Ну, да, я иногда фотографировал тебя за сегодня, — осторожно признался Сокка и отвёл взгляд в сторону. — Зачем? Ой, время дико любопытных вопросов. Если честно, то Сокка сам об этом пока что чётко не задумывался, а если и задумывался, то его охватывало… волнение. Да, наверное именно так можно было бы описать это чувство. То странное волнение, когда голова опускается и взгляд тупится в пол от тяжести неожиданных мыслей. — Ну, я просто природу фотографировал и заодно решил тебя отметить, так сказать, — аккуратно произнёс Сокка, подбирая слова. Мысленный процесс запущен, и все идеи и слова с трудом вертятся у него в голове, складываясь в множество всех тех глупостей, которые он может сейчас Зуко наговорить. Новая, странная мысль так и вертится на языке, но Сокка так и не может её сформулировать прямо и точно. Особенно сейчас, особенно когда Зуко горбится и к Сокке пригибается пониже, чтобы их глаза были на одном уровне, и сверлит его каким-то озорным, непринуждённым взглядом. — А природу ты зачем фотографируешь? — следует новый вопрос. — Хочу сохранить воспоминания, — Сокка отчасти лжёт, но быстро исправляется и выдаёт следующее: — Ну, вообще фотографирую потому, что считаю её красивой. Есть в этом всём что-то, что я хочу заточить в камеру фотоаппарата, понимаешь? Новая возникшая мысль звучит не очень и явно не так, как ожидал Сокка, но вполне напрашивается на вполне логичное следствие: Сокка также фотографирует Зуко, так как считает его красивым. Симпатичным. Ну, в разуме Сокки «симпатичный» это иногда чуть больше и важнее, чем «красивый». Красивый это когда перед тобой тот, кто просто подходит под твои представления о красоте, а симпатичный — тот, кто вызывает симпатию и привлекает. Своими мелочами, тихой важной речью, правильными словами и точными жестами. Какими-то особыми деталями. Сокка считал Зуко симпатичным. За ровную осанку, неуверенную, но красивую речь, проколотое по дури ухо и любовь к стихам, которую он проявлял как никто иной на уроках литературы. И многое на самом деле другое. — То есть, даже с ожогом ты всё ещё считаешь меня красивым? — задал новый уточняющий вопрос Зуко, явно не собираясь отступать. Вопрос сложный, но решаемый. — В общем-то, думаю, что да, — Сокка вдруг поднял голову, неопределённо пожал плечами. — То есть, безусловно, мы не можем исключать тот факт, что тебе самому этот ожог не нравится, и втирать тебе про то, что это твоя особенность и это нужно любить, я не буду. Твой ожог, каким бы ты его не считал, и каким бы я его не считал, это же всё равно твоя часть, верно? И я воспринимаю твой образ как единое целое… — Ты так и не ответил чётко на вопрос, — цокнул Зуко и подпёр кулаком щёку. — Да, я действительно считаю тебя красивым, — устало сдался Сокка и вновь отвёл взгляд, нервно поправил лямку фотоаппарата на шее. — Почему нет? Ты мне вообще, если по правде, нравишься. Ой. Кажется, если он не замолчит, то ему придётся явно… волнительно. Да, наверное именно так можно было бы это описать.