Аватар: легенда о цветах акации

— Итак, я вам не шибко нравлюсь? Хакода наконец-то оторвал взгляд от поля для игры и озадаченно глянул на собеседницу. Он выглядел смешным с его полуоткрытым ртом, глазами чуть навыкате и нелепо застывшей в полудвижении рукой, маячившей над фишками с предельной леностью. Хакода обдумывал следующий ход. — Отчего же ты — и не нравишься? С чего подобные мысли? — Вы молчите. Широкая прорезь рта Хакоды изогнулась в дружелюбной усмешке, до противоположного края стола донеслось его еле слышное и короткое хихиканье. Он задумчиво склонил голову набок. Сизый дым от его трубки медленно окутывал голову на манер сломанного нимба и поднимался к деревянному, выбеленному потолку. — Эге! — Даже голос у него зазвучал бодрее. — Ты не думай ничего такого, Суюки. Я просто над ходом думаю, мне сложно в подобные моменты болтать… Я не из злых отцов, которые всем своим видом выказывают с первых же часов, что гостю в этом доме не рады. Голова у меня медленно работает. Мне нравится, что ты нас посетила, что ты на данный шаг решилась. Поиграть со мной во что-нибудь настольное — это традиция. Он выпрямил шею и сдвинул мизинцем одну из фишек. — Мне всё равно, выиграешь ты или проиграешь. В любом случае ты станешь частью этой семьи. Он вновь посмотрел на Суюки, всю напряженную и избегающую зрительного контакта, где-то внутри себя мысленно фыркнул, не выражая этим звуком того, что похоже на презрение или неприязнь. Её передернуло от последних слов четырех, а Хакода по ней, по её грубому силуэту, что при взрослении растерял юные, более женственные и мягкие черты, будто бы считывал всё то, что ей пришлось пережить, и мысленно сравнивал её со своей Тай Ли. Жизнь в полярной глуши, где нет места духовному, зато есть целые заснеженные просторы для материального, для тяжелой и кропотливой работы представителя коренного народа, какой зачастую словно потерян в массе остальных людей и одновременно стоит на осколках двух миров (современного и традиционного, такого привычного и домашнего именно ему), научила Хакоду маленькой забавной детали: не бывает у девушек из коренных народов, в жизни не видавших домашнего труда, такой крепко сбитой фигуры; нет при таком же условии у них и этой печати суровости и вечной серьёзности на лице, и её зачастую приватизируют себе из общего спектра эмоций те, кто взвалил на себя чужие ответственности и обязанности, кто будучи ведомым не по воле судьбы стал ведущим. Словом, Суюки рисовалась Хакоде девушкой расчетливой и умной, может быть даже веселой, но призванной на людях «сохранять лицо». Он когда-то давно растерял этот типаж в толпе, а теперь вновь обрел. По рассказам Тай Ли он знал, что Суюки нередко выполняла ту часть работы, какую многие поколения и до и после накличат «мужской» или «взрослой». И теперь за одним столом встретились взрослый мужчина и юная (правда юная, ей около девятнадцати) девушка, такие разные, но опирающиеся на один и тот же внутренний стержень — сделанный из чистой стали, не согнувшийся под бременем людской запутанной жизни. И еще Хакоде нравилась разница во всех тех «кавалерах», которые проходили через игровую традицию «присоединения к семье». Катара, ныне чуть-чуть взбалмошная и весёлая из-за свершившегося, протащила в искренне северную семью невероятно религиозного парня из южного региона. Сокка привел юношу с изуродованным лицом и идеальными манерами. А теперь настал черед Тай Ли блистать — и она, еще недавно совсем тусклая и оробевшая звезда, понемножечку начинала сиять. Хакода знал: Суюки и есть этому причина. — Ну, если зажелаешь частью этой быть, конечно, — добавил Хакода, пристально наблюдая за тем, как Суюки делает свой ход. — Я?.. Я-я, конечно, хочу. Это была первая реплика её, состоящая из более чем двух слов за последние сорок минут игры. Хакода вновь сделал вид, что весь мозг его заточен на продумывание своего дальнейшего шага, а сам осторожно метнул взгляд на Суюки; она вроде даже расслабила плечи и придвинула стул, села удобнее и с выражением более живого интереса разглядывала теперь игровое поле. Скрипнула за спинами играющих прикрытая ранее дверь: это Тай Ли подглядела за ними, немножко подслушала, показала какой-то знак Суюки, которая в отличие от Хакоды еще была обращена лицом к двери и могла его видеть, и мигом скрылась, шурша юбкой. *** В зимней кухне, где теперь сидели почти все, царила атмосфера волнительная и поистине схожая с днём рождения: там, за покрытой бежевой краской старой дверью, таился сюрприз (а на самом деле играющие), а в зимней кухне толпились гости, ожидающие его появления. Спокойствие царило только у окна, где, освещаемые голубоватым естественным светом, разговаривали Аанг и Пра-пра. Чай в их кружках, которые они держали в руках, был невероятно близок к остыванию, но внимание со стороны Пра-пра к чужой культуре и религии не ослабевало, и она вся оказалась преисполнена нежностью к будто бы страннику из чужого мира, со странным чужим именем и в странных ярких одеждах, обнажающих бледные, худые руки. Аангу это внимание только нравилось, и этот разговор с женщиной, которой он поначалу до смерти боялся, понемногу начинал приносить ему удовольствие. Его слушали внимательно, ему разрешали говорить неторопливо. Катара, чуть сгорбив спину, сидела почти впритык к Аангу и держала его за свободную руку, не занятую чашкой. Разговор о чужестранных далях и загадочных паломничествах разносился по зимней кухне на манер тихого радио и никому не мешал. Тай Ли, прикрыв дверь, тут же ринулась к Сокке. Налетела на него розовым ураганом и спряталась за спиной, вцепилась в плечо его на манер единственного спасения для утопленника, хотя никто её не преследовал и подстёгивало её юную душу лишь волнение. — Ну, как они? — спросил Сокка, слегка повернув голову. — Играют! За последние сорок минут с исчезновения Суюки с их отцом за дверьми, ведущими в гостиную, от подслушивающей время от времени Ли нельзя было услышать ничего иного кроме восклицательных «сидят!», «болтают!», «молчат!». Она забыла поздороваться с отцом еще тогда, когда только перевела Суюки через порог, и теперь весь речевой аппарат её полетел к чертям. Руки у неё были ледяными; Сокка предельно ясно на своей шкуре ощутил это. — Не ругаются, это уже хорошо, я считаю, — донеслось со стороны дверного проема, за которым скрывалась летняя кухня и непосредственно вход в дом, и в помещение медленно, аккуратно переставляя ноги и таща тяжелый поднос, почти что вплыл Зуко. Пра-пра на пару с Хакодой после принятия Зуко в семью одарили его всеми благами, какие только могут свалиться на голову человека, постоянно мерзнущего и из-за этого на вечной основе страдающего. Смотреть на Зуко, обычно сурового в своей молчаливости и лишь внешней неприкасаемости, ныне облаченного в старый свитер Хакоды и шерстяные носки на пару размеров больше, сидящие на его ступнях как подраскисшие валенки, было забавно. Во многом поэтому Тай Ли при взгляде на него характерно хихикнула, но Сокки не отпустила. — Не беспокойся ты, хорошо всё будет, — постарался приободрить её брат и робко улыбнулся. Когда Ли в беспорядке и волнении, лучше не совершать резких движений. — Нормальная она у тебя. Это нормальная из уст Сокки прозвучало как отличная, чудесная, невероятная — даже как всё вместе. — Я до конца буду тревожиться, пока они не выйдут, — Ли ткнулась ему в плечо носом и закрыла глаза. Голос её звучал престранно и будто на грани плача, как это обыкновенно бывало при обуревании тяжкими переживаниями. — Хорошее обещание! — прокомментировал Зуко со стороны стола, занятый расставлением пока что пустых праздничных тарелок. Светло-голубые полуакварельные птички на их донышках обещали всякому, искусившему из них кусок оленьего мяса, положенный лично Хакодой как хозяином дома, лёгкий вечер и премилую, полную чудных сновидений ночь. *** Все в доме блаженно спали. Ночь оказалась тихой и снежной; весь двор за окном был сокрыт теперь плотной пеленой снегопада, неровными синеватыми очертаниями представлялись крыльцо и несколько кривоватых, низких деревьев прямо около него. От стен дома вовнутрь несло прямо-таки холодом; за закрытыми дверьми гостиной, где устроились Зуко с Соккой на изрядно обжитом ими матрасе и Аанг с Катарой — на любезно предоставленном диване, всё ещё чуть-чуть шумело радио, звуки которого доносили до своих слушателей лишь отпетую дремоту. Сокка забыл выключить. Ну и ладно. Пра-пра и Хакода также давно разошлись по своим комнатам. Лишь в квадратном помещении, выделенном Тай Ли под комнату, тускло горел свет. — Я правда очень испугалась, — с тяжким вздохом объясняла Ли, уже в какой раз вот так с придыханием и видимой слабостью оправдывая себя. Слова её доходили до Суюки как сигнал о бедствии через густой туман — словом, с непреодолимой трудностью. Настойка, которой её за ужином угостил Хакода, тепло, близкое к духоте и наведенное обогревателем, и еле передаваемое чужому существу ощущение собственной особенности и исключительности, подкрепляемое плотно закрытой дверью и оставшейся с ней наедине Ли — всё это перенаправляло оставшиеся мозговые извилины куда-то далеко от сосредоточенности и внимательности. День у Суюки удался. Мысль данная об очередной робкой «победе», об очередном шаге и движении самую малость вперед затаилась у неё в голове, но одно воспоминание о подобном приносило скромную радость, окрыляло своею свежестью и новизной. Всё духовное и возвышенное в Суюки слегка иссякло за прошедший нервный вечер, оплавилось, и наружу медленно, но верно проступало то биологическое, телесное, что изо всех сил долгие годы не было возможно даже представить. Ли словно подозревала что-то подобное по её взгляду, по тому, как её руку всю изгладили и измяли за всё время их разговора, и как расстояние между ними становилось меньше и меньше. Тревога всё ещё колдобила её сердце и подбрасывала одну мысль за другой, и смущение, чистое и преисполненное первородной неловкости, которой Ли не испытывала уже давно, лишь делало всё хуже и заставляло избегать зрительного контакта. Свободной рукой Ли уже вовсю растеребила свою юбку (она как была на ужине, так и осталась в той же одежде, и от мягкой, красивой ткани ещё ощущался слабоватый аромат какой-то сладости, ягоды и варёного мяса). Суюки же, сидящая напротив Ли на её же кровати, пусть и нехотя, но любовалась этим прелюбопытным, вполне милым её сердцу женским существом. — Я тебе верю, — как будто невзначай пальцы Суюки скользнули к тонкому запястью и аккуратно его огладили. Кажется, всё имеющееся у Суюки сердце вовсю тянуло к чужому нежно-розовому маникюру, к длинной тяжелой юбке из джинсового материала, бережно очерченной талии и нагло расстегнутым на груди пуговицам, отливающим золотым в тусклом свете лампы. Всё в голове у неё булькало и мешалось друг другу, вытесняло одно и втискивало другое. — Сама… сама, если честно, прям там чуть не померла. Я думала он молчит, значит, знаешь ли, чем-то недоволен, а там всё, всё наоборот… Ну вот, теперь и у Суюки начал запутываться язык, и близилась сокрушительная трагедия: победа смущения над уверенностью, тревоги над спокойствием, телесного над духовным. — Хакода всегда таким был, — отвечала Тай Ли, наконец-то с ногами забравшись на кровать. Длинный подол её чуть касался пола. Кто бы мог подумать, что она однажды будет такое носить? — Я когда только к ним переехала, всё его боялась; он ведь не скажет, нормально ли там посуда вымыта, или дело какое домашнее сделано. Молча посмотрит, хмыкнет — затем уйдет. Голос её звучал на манер тающей свечи. Всё нежнее, всё медленнее, всё единообразнее… — Я ведь зря пытаюсь перевести всё в нудное русло, да? Произнесенный на удивление твердым тоном вопрос словно заставил Суюки очнуться от дрёмы. Тай Ли, склонившаяся к ней и уставившаяся ей в лицо в немом ожидании, чистая и невинная, чуть растрепанная в причёске, обрисовалась и запечатлелась в памяти Суюки на удивление чётким, правильно очерченным силуэтом. — Д-думаю, да, есть что-то подобное… В следующий же миг её обняли за шею, к ней прильнули, прижались, принялись устраиваться у неё на коленях, и опять шуршала тяжёлая длинная юбка, и её всю овеяло чужими духами и тем, что напоминает тепло. Ли ткнулась носом в её шею и долго, долго молчала, прежде чем сказать: — Я в любом случае очень счастлива. Ты теперь часть семьи. Вот, что важно. Суюки заведомо знала, что после её поцелуя в щёку перед сном придется поискать ватные диски и смыть след от помады, и с готовностью подставила эту самую щёку; всё и ничто одновременно стало ей теперь невероятно важно и вместе с тем она готова была пустить всё на самотёк. Лишь бы Тай Ли с таким же доверием оставалась к ней ближе, лишь бы также продолжала полусонно ворковать на ухо о том, как она рада и преисполнена всяческого ликования, а Суюки было разрешено робко гладить её по спине… Всё пошлое вмиг отмерло в ней, Суюки, всё улетучилось и размылось в наполняющем комнату тепле, в том, как само сердце её наполнялось чувством, доселе забытым. Теперь она была частью семьи, теперь она не ощущала себя так одиноко, и главное — мысль о чём распирала её изнутри и заставляла свернуть в крошечный свёрток все возможные горы на белом свете, ныне скрытые снегопадом — прямо подле неё в унисон с принадлежащим ей колотилось другое, когда-то испуганное и искалеченное сердце. Сердце, в эту ночь ставшее её семьёй.