Аватар: легенда о цветах акации

Глаза у Тай Ли омертвели. Зуко смотрел на неё со спины, но отчего-то всё равно мог предугадать это её чуть глупое, абсолютно бессмысленное выражение лица, не обремененного теперь выразительной мимикой. Всё удивило его в этой картине. Тай Ли Зуко по обыкновению своему считал дурнушкой; кем-то кроме наивной подружки его младшей сестры она никогда ему не была. То ли Азула подавляла собою эти порывы, то ли в Ли действительно однажды можно было всё-таки разглядеть отголоски разума, способного хоть на минуту замолчать и подумать о своих поступках серьёзно. В любом случае, нечто, похожее на серьёзность и вдумчивость, в последние годы Зуко видел в ней крайне редко. Вполне же симпатичный «фасад» (так он это про себя называл) в виде миловидного округлого лица, тонкой шеи на манер длинношеей птички и откровенно неразвитой для такого подросткового образа фигурой, вечно облаченной в розовые и мягкие цвета, напрочь отвлекал возможного вдумчивого собеседника от желания поговорить с Ли «по душам». Окружающие отчасти справедливо думали, что с ней это невозможно или не стоит времени; Зуко был в их числе. Она для него была ещё и шумной, и слишком яркой, и излишне необремененной всякими заботами: Зуко время от времени завидовал этой маленькой девочке всего на год младше его сестры тогда, когда подвозил её (после просьбы со стороны Азулы) до шикарного дома семейства Ли — истинного воплощения мечты всех фанатов «Великого Гэтсби»; когда вдруг замечал, что она почти не надевает одних и тех же вещей дважды; когда, драя посуду в одиннадцать ночи в полутемной чайной, он думал о том, что ей не надо работать, ведь у неё есть отец, «папочка», который всё оплатит и в любом случае будет обожать её. Отец Ли был крайним предметом зависти Зуко: человек он был крайне помотанный жизнью, но ко всем относился ласково, разговаривал правильно, и всем своим существом выражал искреннюю ласку по отношению к дочерям и жене, о какой Зуко со стороны своего отца мог только желать, и желать в самых сокровенных снах. А сейчас «папочки» рядом не оказалось. Он посреди обеда вдруг поднялся (неудивительно), попросил у всех прощения за такую резкую свою пропажу, пообещал скоро вернуться и уже битый час не выходил из своего кабинета, в котором заперся на ключ. Сёстры — все внизу. А Тай Ли, которая обыкновенно являлась «звездочкой» всякого вечера, в который в их гостиную и столовую набивалось множество людей, и вовсе ни к кому не вышла. Зуко не хотел быть грубым; он дождался, пока из комнаты Тай Ли наверху в столовую вернутся Мэй с Азулой, и только потом аккуратно прошмыгнул наверх, словно вор, нелепо цепляясь левой рукой за лакированные, роскошные перила. Стыд душил его, он хотел что-то сказать Тай Ли, он за весь поминальный обед, плавно затянувшийся до вечера, уже нечетное количество раз поднял взгляд свой на звездное небо в одном из окон и раскаялся перед Богом, в которого почти никогда не верил, пожалел обо всех тех гадостях, возникших в его голове за все эти годы о Тай Ли. Что-то в нём окончательно рухнуло, когда он проскользнул в чужую комнату и остолбенел. Вид маленькой, совсем невинной ещё фигурки, сжавшейся в кресле перед алтарём с фотографией уже умершей матери, ударил его острым штыком меж позвонков и вновь заставил пожалеть обо всём, что он когда-либо вообще думал. Кроме скромного светильника подле этой самой фотографии и нескольких свечей никакого освещения в комнате не было. Когда глаза более привыкли к темноте, Зуко не без труда различил в окружавшей его черноте маленькой, сжавшейся до размеров спичечного коробка комнаты беспорядок. И в центре — она. Апатичная, не вызывающая ничего кроме жалости и вся дрожащая, чем-то испуганная. Ликом Смерти, заставшим её так рано. «Если бы она успела вырасти и поступила в университет за пару километров отсюда, если бы она отделилась от них всех, отдалилась, то рана могла оказаться не такой глубокой», — вот что Зуко думал, хотя в глубине души сам бы оспорил это заявление. Он не знает Тай Ли, он не знает, любила она свою мать или ненавидела, у него недостаточно данных, чтобы произвести качественный анализ всего этого. Ему понятно только одно: она в глубокой печали. Вот и всё. На большее он не способен. Взрослые вокруг также не были на большее способны, когда он также «зависал» перед портретом матери. Он перетерпел и не забыл, и Тай Ли наверняка не забудет, но отчего-то Зуко чувствовал уверенность, что она это перенесет, что есть в этом тельце правдивая сила и энергия. — Тай Ли, это я. — Удивительно. Зуко совсем перед нею оробел и к придвинутому для него стулу подошёл на негнущихся ногах. Представления, о чём говорить с ней, у него не было. Он будто бы желал сказать, что и он потерял мать, что они несмотря на такую заметную разницу меж друг другом вот теперь и оказались в чем-то схожи, что у них есть общая боль… Общая боль для людей, которые никогда не были близки. — Только не говори пожалуйста, что тебе жаль, — вот первое, что Тай Ли ему сказала, как только они встретились взглядами. Глаза у неё всё те же, оленячьи и глупенькие, но в них, кажется, читается усталость и унылость, и попытка быть энергичной и поддерживающей, и капелька значительности. Нечто такое всегда видно по лицу и в особенности по глазам человека, который в нежном возрасте знакомится с первобытным ужасом потери или роковой неудачи, однако не в силах это осознать полностью, и чернеющий кусок этого отвращения и тоски будет висеть всегда подле их сердца и биться с ним в унисон — и напоминать о случившемся странным непонятным отголоском. — Ты её совсем не знал. Не надо. — Ну, хорошо. Между ними воцарилось молчание такого типа, когда и добавить нечего, и оба собеседника, испробовав неловкий разговор друг с другом на своих тушках, снова собираются с мыслями и пытаются привыкнуть к подобной компании. — Ты мне вот что скажи: как ты это пережил? Она чуть склонила голову и искренне принялась прожигать дыру в коврике у неё под ногами. Домашняя одежда, словно не принадлежащая ей самой, висела на ней мешком. Волосы собраны, стопы босые и поставлены на голый, ледяной по прикидкам Зуко пол. Лишь бы не заболела. — Я просто ждал. Со временем становится легче: ты отвлекаешься, находишь какие-то новые дела, знакомишься с людьми другими, и жизнь возвращается в привычное, обычное русло. Вспоминаешь об этом иногда — и вот тогда, конечно, больно получается, но это быстро проходит. И так время от времени. Это уже никак не вынести из памяти. Надо просто жить. — А тебе кто-то помогал? — Не пойму, о чём ты говоришь; я сам как-то это всё время провел, и… И вроде бы неплохо справился. У меня много времени уже прошло, никому не интересно. Ли потерла ладони. — Мне, наверное, будет интересно, — она замолкла, затем порывисто и резко вдохнула, кажется, сдерживая порыв зарыдать, — знаешь, мне ведь ничего кроме «я соболезную», кроме тебя разве, за этот вечер не сказали. Даже если я просила этого не делать. — Даже Азула? — Даже Азула, — Ли всхлипнула. — Мэй просто постояла там в углу, молча. Она снова всхлипнула, утёрла нос. В голосе её постепенно устанавливалась какая-то уверенность и совсем чуть-чуть — злость. Тай Ли подняла голову и посмотрела на Зуко более смело и с желанием отчаянно пожаловаться. Он подался чуть вперед, готовый слушать; нутро уже подсказало, кто будет главным виновником. Ли глянула на портрет матери украдкой, словно хотела спросить у неё совета, но этот короткий миг на то и назван мигом, чтобы быстротечно пролететь: злобой, чистым осознанием несправедливости произошедшего ранее и после сверкнули в свете свечей эти юные глаза, хранившие за собою теперь будто бы великую мученическую тайну. Мученическую тайну того, как ей жить теперь в этом мире, когда мать оставила её, оставила с мягкотелым ранимым отцом и сёстрами-задирами, похожими одна на другую как чашки в сервизе. — А хотя нет, Азула сказала-кое что…что, видишь ли, видишь ли… — Тай Ли снова набрала в грудь воздуха и мотнула головой, отгоняя мысли паршивее. — Она сказала, что может ма-мы и не стало, а отец у меня всё ещё есть, на него мо-ожно положиться… А она говорит, а я не верю, понимаешь?.. Голос при упоминании «мамы» у неё дрогнул, и из-за этого слово разбилось на два кривых слога. Зуко не успел ей ответить; кабинет отца Тай Ли был соседним с её комнатой. В тот самый момент, когда Ли замолчала, Зуко услышал сначала выстрел, а уже потом грохот от повалившегося на тяжелый дубовый стол тела. Прямо в соседней комнате. Он проморгался, он не поверил тому, что услышал, глянул на Тай Ли в попытке по выражению её лица понять, уловила ли она слухом то же, что и он. Глаза у Тай Ли омертвели.