they don't deserve you

Сегодня ночью дул пронизывающий ветер. Сан закрывает глаза, позволяет ему своими пальчиками пробежаться по его волосам, позволяет ему танцевать с нитями на дырах его джинс и остудить тлеющий жар на его лице. Он чувствует, как тот раздражающе дергает его за кончик брови, поднимая их обе разом, чтобы прервать постоянное поддразнивание ветерка, он молча говорит ему уйти куда-нибудь еще, побеспокоить кого-то, кто хочет его компании. Он покачивается, чувствуя, как его тело слегка подпрыгивает под воображаемую музыку, которую играл для него ветер, под удары луны, отскакивающей от него, когда он свободно танцует в ее творении, позволяя своим ногам слегка брыкаться и чувствуя легкие удары по задней части своих ботинок, когда они ударяются о край утеса, на котором он сидел. На мгновение его охватило пламя счастья, наполняя его грудь и заполняя пустоты его костей, когда он тихо улыбается, что улица, ведущая к этому месту, на этот раз была пуста. Он запоздал с тем фактом, что здесь был только он, что никто не мог за ним наблюдать, что только он мог чувствовать Землю и наслаждаться тем, что она заставляла его чувствовать. Он очень любил Землю. Особенно сегодня, когда его голова была полна, а сердце опустошено, и ему просто нужно было побыть здесь одному. Он снова открывает глаза, сглатывая и чувствуя дискомфорт, который доставляет ему пересохшее горло, жалея, что не принес сюда бутылку воды или что-то еще, прежде чем прийти. Его грудь казалась тяжелой, как будто он уже погружался на дно моря, и его легкие наполнились соленым прощением, когда он танцевал с волнами. Он прикусывает нижнюю губу, глядя на воду под собой, изучая, как луна отбрасывает ослепительную серебряную ленту на морскую гладь, как волны прерывают свой шаг, чтобы позволить ей заполнить ее, как ближайшие к нему скалы украшены склизкими водорослями и смотрят на него, с распростертыми объятиями и манящим взглядом, как запах соли почти вызывал привыкание, когда он наполнял его голову и оседал в глубине его глаз, как никотин. Он думает, что это чудесно, как океан мог быть таким же огромным и таким же пустым, как и он, хотя была жизнь под тем, что он мог видеть отсюда. Чхве Сан, однако, этого не сделал. Было тяжело, быть здесь одному. Трудно было знать, куда идти в первый день в школе, и пытаться спрятаться в толпе, трудно было бодрствовать после того, как не выспался прошлой ночью из-за того, что дремал рядом со своими кошмарами. Трудно было прощаться с матерью, когда он смотрел, как она лежит на больничной койке, окруженная химикатами и удушающим запахом латекса, когда его вытолкнули, как только писки аппаратуры прекратились. И это раздражало его, этот писк и это громкое дыхание, потому что он просто хотел, чтобы она была в порядке, но он не хотел, чтобы это прекратилось, просто так. Он и представить себе не мог, что звук изменится так внезапно, как будто весь мир внимательно слушал его. Какой горько-сладкой может быть для него Вселенная. Он не должен был быть здесь один, у него должны были быть родители и друзья, которых он мог бы с нетерпением ждать в школе, и он должен был заниматься в классе, чтобы получать хорошие оценки, чтобы вырасти и что-то сделать из себя, но он не был, и это была самая сложная вещь в этом гребаном мире для него. Он подползает чуть ближе к краю утеса, чувствуя, как скалистость и зазубренные края утеса впиваются в его бедра, и ему почти хочется пошевелиться, чтобы насладиться луной и тем, как она смотрит на творения океана, так что он мог продолжать смотреть на пенистый берег и на то, как камни под ним мерцали, как зазубренные драгоценные камни в самых драгоценных рудах мира. Но он думает, что мог бы просто этого заслужить, потому что он так мало думает обо всем, что его окружает, в то время как у других людей дела обстоят намного хуже. Раньше он думал, что нет ничего хуже, чем бросить мать, но он научился верить в это. Так и должно быть. Он прижимает ноги к скале под собой, немного морщась, когда они начали болеть так, как он чувствовал во всем своем теле, пламя, вспыхивающее в его позвоночнике, которое он знал слишком хорошо. Он позволяет дыханию вырваться из него, позволяя своим рукам скользить по камню, на котором он сидел, уделяя особое внимание тому, как он ощущается под его пальцами, как он ощущается под его ногтями, и морщится от этого ощущения, но не останавливается, и он задается вопросом, сколько раз он на самом деле садился и находил время, чтобы оценить мир. Ему это нравилось, ему нравилось быть на улице и наслаждаться солнечным светом в холодный день или смотреть на цветы на тротуаре и чувствовать, как красиво их нарисованные лепестки ощущаются в его руках. Он знал, что не заслужил быть здесь среди таких красивых вещей, от самых опасных змей до самых ярких фаз луны. Он чувствовал себя виноватым в том, что ему понадобилось так много времени, чтобы выбраться сюда. Он хотел все осмыслить после столь долгого отсутствия. Сан чувствует себя истощенным, его грудь наполняется сильнейшими ветрами и отягощена дюнами, на которые Атакама* никогда не мог подняться, и он хочет закончить плакать, но ему ничего не оставалось делать. Было странно ощущать себя ходячей раковиной, и он был жив, но на самом деле не чувствовал себя живым. Он смотрит на звезды и видит узоры, которые, по его мнению, являются созвездиями, но на самом деле не знает, учитывая, что никогда раньше не наблюдал за звездами. Он чувствует себя плохо, зная, что у него, вероятно, никогда не будет возможности увидеть их, учитывая, что нет хороших мест, чтобы понаблюдать, но ему нравится цепляться за идею, что там, куда он идет, есть самые яркие и красивые звезды, и он мог бы жить среди Андромеды и Персея, а не наблюдать за ними издалека, когда он состарится и у него будут седые усы, а все остальное Вселенная решит за него. Он так сильно хотел однажды поиграть со звездами. Это было бы все, чего он хотел. Он перестает дрыгать ногами, позволяя им болтаться, когда сила притяжения играет с его шнурками, полотно его ботинок становится грязным и блекнет до грязно-бордового, а не красного, как отполированные крылья божьих коровок, но он забывает об этом, когда смотрит на океан. Он думает, что это хорошо для него - быть здесь и смотреть, как мир проходит мимо, когда он чувствует себя застрявшим в своей голове весь день. Его мать, которая когда-то принесла ему самую большую любовь, причинила ему самую большую боль и обиду всему и вся, кроме него самого. У него была свобода делать то, что он хотел, и он думает, что это могло быть худшим из всего, потому что о нем некому было беспокоиться, когда он отсутствовал допоздна. Мама убила бы его, если бы узнала, что он почти в часе езды от дома, сидит на краю опасной скалы и смотрит, как луна окрашивает море. Шум волн, разбивающихся о скалы, возвращает его к тем временам, когда он ходил на пляж с мамой. Он играл с песком, строил песочные замки и плакал, когда вода влекла за собой прилив и разрушала их. Они даже не были хорошими песочными замками, но он старался изо всех сил, и его мама говорила ему, что она так гордится им и его дурацкими гребаными песочными замками. Он снова плачет, не замечая, насколько горячими были слезы, пока они не собрались в его глазах и не опалили кожу, скатываясь по щекам и создавая липкие мазки кистью всех воспоминаний, которым он позволил ускользнуть за такое короткое время. Он думает, что это почти жалко, и ему хочется встать и, может быть, пойти прогуляться и вернуться позже, но что-то в нем было такое, что он знал, что не позволит себе этого. Он не вернется сюда, если уйдет. Это было бы одолжением, а Сан в последнее время оказывал себе достаточно одолжений. И даже сквозь затуманенное зрение, когда волны таяли в камнях, как горящий воск свечи, он думал, что это прекрасно. Он придвигается чуть ближе к краю, чувствуя дисбаланс между собой и камнем под ним, чувство адреналина, смешивающегося в его опустошенной груди, позволяя голове свеситься, его джинсы в пятнах темно-синего цвета, когда он молча смотрит на волны, как будто это ничего не значит. Когда он думает про себя, потерявшись в своей пепельно-туманной голове и понимая, насколько удушающим было опустошение, небо начинает плакать вместе с ним, тонкие иглы дождя пронзают его волосы и кожу и прокалывают его спину в ледяном ужасе, на который, как он думал, не способна Земля. И он был мягким, пока не переключился, как телевизор на неправильном канале, и вскоре он был избит под яростью, которую принесло небо. Земля сердилась на него, но он понимал. Любой бы так поступил. Дождь закрывает ему глаза холодными руками, кусает чувствительную кожу, приглаживает черные волосы ко лбу и впитывается в одежду, и он снова чувствует ту же самую вину, что разрастется еще больше, когда он уйдет, чтобы снова сидеть в своей спальне и играть в видеоигры или закрыть жалюзи на окнах и спать полдня только для того, чтобы проснуться и продолжить играть в видеоигры. Он снова закрывает глаза, желая снова погрузиться в свои мысли, глядя на дождь, позволяя ему омыть лицо и унести с собой все, чем он был, и все, чем он был, когда ушла его мать. И ему было больно, так больно, но он дышал и позволял обиде небес обрушиться на него, медленно оскорбляя его, как он сделал это с миром. Он пропитался дымкой дождя, когда Земля погрузилась в оттенки серого, покрывая все пеплом, когда облака начали подниматься, и Сан почувствовал, что уже тонет, но он мог бы остаться здесь на всю ночь, если бы захотел. Он ничего не делает, просто позволяет себе окунуться в шум дождя, когда он промокает, слегка покачиваясь с ощущением невесомости, что он застрял в круговороте ненависти только к нему, и, как ни странно, он чувствует себя лучше. Он чувствует себя хорошо, зная, что небо было таким же яростным и горьким, как и он, оно разделяло обиды вместе с ним, и что он не пережил эту ночь в одиночестве. Он не хотел оставаться один. Его плечо. Легкое прикосновение, он чувствует что-то теплое на своем плече, и это действительно должно было напугать его так сильно, что он упал бы с края обрыва, но он только опускает голову и открывает глаза, более усталый и измученный, чем когда он пришел сюда. Он раздражен, потому что знает, что этот кто-то пришел сюда на позднюю ночную прогулку или, может быть, их машина сломалась, и им больше нечего было делать, пока они ждали эвакуатор, и он знал, как это выглядит, но думал, что любопытство ничего не решает. Он так сильно надеялся, что улицы останутся пустыми, но в последнее время надежды было мало, и боже, разве его нельзя просто оставить в покое? Ему хотелось крикнуть им, чтобы они просто отвалили, чтобы он мог побыть один, но он этого не делает. Желание очень сильное, и ему немного жаль этого человека, хотя он знает, что именно он действительно в этом нуждается, но при этом хранит молчание. - Эй. Его голос такой мягкий, что Сану хочется думать. Он не знал точно, о чем именно, но ему просто хотелось об этом подумать. Он был светлый, почти мерцающий так же ярко, как лунный свет на фоне океана под ними. Это напомнило ему кристаллы в лучах полуденного солнца, как они сверкали и создавали прекрасное отражение самых ярких огней в мире, таких как неоновые вывески в его любимом магазине за 99 центов, открывая прелестные пятна золота и серебра, скрытые под его поверхностью. Его голос был во многих местах, и Сан немного расстроен из-за всех людей, которые слышали его до него. Он немного расслабляется, пытаясь заглянуть в голос, который говорил с ним, простое слово, которое, вероятно, даже не заботилось о нем, заставляя его остановиться. Сан делает глубокий вдох, стараясь изо всех сил, сквозь толстую пелену дождя, которая пропитывала его одежду и его душу, наполняла его грудь и душила его сердце, стекая по его лицу и носу. Ему кажется, что он закипел, когда он приседает позади него, и он вновь немного злится на него за то, что он прерывает его, когда он пытается построить для себя другой мир в неумолимом холоде, который принес ему дождь. - Что тебе нужно? Почему ты здесь? - тихо спрашивает Сан, защищаясь от дождя, поднимая тяжелую руку, чтобы провести по своим еще более тяжелым волосам, убирая их с лица и закрывая глаза, пытаясь вернуться в разбитый и черный рай, который он создал за последние пару часов, что сидел здесь. - Ты действительно хочешь знать? Сан думает, что его голос может быть красивее, чем у дождя сегодня. Он давно не слышал ничего подобного, мягкого и успокаивающего, и Сан не может не представить, как он бежит с ним по полю, усыпанном маргаритками, в августе, когда лето столь переменчивое, как сладкая капля клубничного мороженого в жару. - Н-нет. Не совсем. - Ладно. Он чувствует, что парень все еще стоит позади и смотрит ему в спину. Озноб пробегает по его спине и покрывают кожу мурашками, когда он представляет, как он смотрит на него и все его разбитое стекло, его глаза, как мягкие прожекторы, и он чувствует себя в некотором смысле голым, хотя он был защищен дождем и самым толстым свитером, который был у него в шкафу. Он ни в коем случае не хотел, чтобы парень видел его, ни сейчас, ни когда-либо, потому что знал, что тот заметит, каким израненным он выглядел, какой бледной стала его кожа за последние пару дней и как его сердце висело на волоске. Он знал, что действительно увидит его, если будет продолжать смотреть. Сан даже не осознает, как дождь начал стихать, начал замедляться, как будто парень колдовал над одуванчиками, которые несли с собой его голос весеннего ветерка. - Как ты здесь оказался? Сан моргает, его брови слегка приподнимаются в бессознательной осторожности, потому что он знал, что он спросит его, но на самом деле не хотел отвечать. Он пожимает плечами. - А ты почему? Парень некоторое время не отвечает ему, и он чувствует себя немного сбитым с толку, от мысли, что ему не хотелось отвечать. Интересно, чувствовал ли он то же самое, когда Сан не отвечал на его собственные вопросы? - Ты сказал, что не хочешь этого знать. Не совсем. Сан моргает. Он сказал это, но его маленькая часть хотела знать. Он не думает, что сможет вернуться после этого, но все равно пытается. - Я передумал. Скажи мне. - ...Ты часто меняешь свое мнение? Голова Сана наполняется статическим электричеством, как воздушный шар, который трется о нити его совести, чем больше он разговаривает с парнем. Он зудел, желая вернуться к мыслям и мечтам под дождем, но чем больше он говорил с ним, тем больше его затягивало в реальность, и тем более неприятным становился дождь, и тем болезненнее ощущались камни под его ногами. - Так ты скажешь мне? Или нет? Парень слегка вздыхает, но Сан едва слышит его, хотя дождь, казалось, со временем стихает. Время. Это было то, чем они жили и занимались прямо сейчас. Когда он заговорил с ним, ему показалось, что это пустяк. - Ну, я ехал домой, и дождь усилился. Моя мама сказала мне, что ехать в сильный дождь опасно, поэтому я остановился здесь, чтобы подождать, пока он не прекратится, и тогда я увидел тебя. Я решил подойти и посмотреть, что ты делаешь. Сан почти теряется в мыслительном процессе Уена, теряется в том, как высокие тона его голоса дополняли его слова, и, когда он говорил о вождении под дождем, Сан почти визуализирует, на что это было похоже, и хочет, чтобы он продолжал. Он думает, что слишком увлекся чем-то столь незначительным, как его голос, но ничего не может с собой поделать. Дождь прекратился, чтобы они могли поговорить, и луна притихла, чтобы дать им место, но волны все еще танцевали друг с другом под ним, в их компании. Он сосредотачивается на каплях дождя, бессильно падающих на его джинсы с волос, чтобы отвлечься от всего. Один...два...три, четыре. Один, два...три...четыре, один. Хорошо. С ним все было в порядке. Он почти замерз, и его беспокоило то, что он промок и болел, но он был в порядке. Он слегка шевелит пальцами ног, чтобы ощутить шлепанье дождя в своих, теперь уже испорченных, ботинках, и ему требуется немало усилий, чтобы не поморщиться от ощущения сырости на своем теле. Обычно он не возражал. Но пока он сидит здесь с ним, ему кажется, что в его душе произошел раскол, вызванный лишь одним его летним голосом, и он хочет послушать, хочет пойти куда-нибудь еще и поговорить о том, что он сделал сегодня. Он не знает, почему ему так интересно его слушать. Он просто есть. - Я нарушил твои планы? - спрашивает он мягким и осторожным голосом, выступая против всего мира. - Немного. Я думал, ты мог быть призраком или инопланетянином, готовым убить меня. Сан улыбается. Иногда он действительно чувствует себя чужаком, как будто вторгается во все и всех и хочет вернуться домой. Но куда ему было идти? Его дом не был домом. Не совсем. Затем он вспоминает, почему они вообще завели этот разговор, и находит это приятным, огромную человечность в намерениях Уена защитить себя, по сравнению с его собственными намерениями сделать прямо противоположное, может быть, уйти еще на час дальше от своего дома или посмотреть, как далеко может унести его вода, если он достигнет берега во время отлива. Он был слишком свободен сегодня вечером, и с желанием убежать от себя, он чувствовал, что может сделать все, что действительно хочет. - Моя мама тоже говорила мне такие вещи. Сан думает, что, возможно, именно поэтому он так и не получил свои права, потому что он слишком много думал о своей маме, сидящей на пассажирском сиденье, когда его отец останавливался на красный свет и говорил ему следить за окружающими его предметами на дороге, когда они обычно ездили куда-то вместе, или вспоминал все то, что она говорила ему, убило бы его, если бы он не был слишком осторожен. Ему было всего шесть. Он помнит. Похоже, что одной осторожности было недостаточно, чтобы в конце концов обезопасить ее. В этом не было никакого смысла. - Привык? Серебряная игла вонзилась ему в сердце при этом слове. Она пронзает его грудную клетку, когда они пытались защитить его хрупкое сердце из крыльев бабочки, но он был слишком слаб, чтобы не позволить этому беспокоить его, и вскоре его сердце почувствовало, что оно перестало биться, и он онемел, несмотря на то, что его глаза наполнились жаром, и он почувствовал желание заплакать еще раз. Он отскакивает от края обрыва, камни впиваются ему в колени, а бедра все еще болят, но уже не так сильно, как раньше. Он не может снова смотреть на море, чувствуя, что подвел его, не сделав того, ради чего он сюда пришел, что его прервали, когда он пытался быть в его компании, как мир был для него. Похоже, он очень хорошо умел разочаровывать. Сан только кивнул, и он был благодарен, что Уен решил посмотреть на него и понять, что это значит, а не спрашивать об этом. Он не знал, сможет ли рассказать кому-нибудь снова и вновь пережить воспоминания, которые отчаянно пытался выцарапать из своей головы, но они заржавели и не могли уйти, его мозг прогнил ими, поглощая все хорошее и покрывая их пустыми чернилами. - Как тебя зовут? И как ты здесь оказался? Здесь так сыро. - Мое имя? - Сан почти забывает, теряясь в романе, который является мальчиком позади него, ускользая в его образах и плавая между каждым предложением и восклицанием, которое он произносит. - Сан. Чхве Сан. И, я задумался. Я часто это делаю. Мне очень нравится это делать. - Формально он не лгал, но полагал, что, скрыв часть правды, он не захочет убегать, как и все остальные. Сан не видит его, но воображает, как он смотрит в землю, чтобы понять, что он сказал. - ...Подумать только, а? Это хорошо. Жизнь иногда бывает занята, и у большинства из нас нет времени думать... Я думаю, что это решило бы половину мировых проблем. Если бы мы просто иногда останавливались подумать. Сан смотрит на свои колени, изучает дыру над правой и смотрит, как капля дождя с его волос скользит по обнаженной поверхности кожи, и невольно улыбается. Он не знает, было ли это из-за того, насколько он наивен, или потому, что он согласился, и никто другой не выразил это словами, пока Он не сделал этого. Он не знал. Но Он улыбался, совсем чуть-чуть. Он вытирает дождевую каплю с колена. - Как тебя зовут? - Сан только просит отвлечь от него внимание хоть раз, воспользоваться возможностью послушать Уена побольше и немного узнать. - Меня зовут Уен. Это немного странно, но кто-то однажды сказал мне, что это трудно запомнить. Если это поможет, все мои друзья зовут меня Ву. Как звук, который ты издаешь, когда катаешься на американских горках, или если ты действительно счастлив. Ууу! Сан думает, что его имя было таким же красивым, как и то, как он его произнес. Он думает о полевых цветах, развевающихся на ветру, или о чувстве свободы во время летних каникул, потому что занятия какое-то время не начинались. Именно то, как он это сказал, заставило его вспомнить свое имя с некоторой свободой. Его имя было похоже на то, как лепестки роз ощущаются между пальцами, как лепестки сакуры падают с деревьев или как прекрасно цветут петунии осенью. Это было странно, но он видел красоту в его имени. Уен. Это было прекрасно и отличалось на его языке от всех остальных имен, которые он произносил вслух в своей жизни. - Уен - хорошее имя, - говорит ему Сан, просто из вежливости, и он снова подносит руку к голове, на этот раз немного невесомее, проводя холодными пальцами по мокрым волосам и чувствуя, как странно ощущается текстура кожи. Сейчас все казалось ему странным. - Спасибо. Мне тоже очень нравится твое имя. Это напоминает мне солнце. Разве это странно? Сан качает головой, ведь ему еще предстоит оглянуться назад и увидеть, как на самом деле выглядит Уен. Отчасти ему было все равно, но было желание, просто на случай, если он однажды увидит его на пешеходном переходе или в продуктовом магазине, и он сможет узнать его и поговорить с ним немного больше. Он не знает, но думает, что это печально, как он уже так полагается на Уена, а он даже не знает его фамилии. - Дождь снова начинается. Не хочешь сесть ко мне в машину, чтобы не промокнуть? Хотя, ты же уже промок? Я мог бы включить печку для тебя, - Уен снова переключает свои мысли, как удар молнии в буре идей. - Эй, а что, если мы заедем за горячим шоколадом? Я знаю очень хорошую закусочную, где работает мой друг. Она все еще открыта! Сан борется с желанием снова заплакать, от того, что Уен был с ним всего пятнадцать минут и разговаривал с ним так, словно он был его самым лучшим другом в мире, и он чувствует, как его душа начинает оживать, а сердце снова бьется, и ему хочется уткнуться в ладони и рыдать от того, что о нем так заботятся, даже если он был просто совершенно незнакомым человеком. Уен мог бы уйти и наплевать на него после их разговора, как любой другой ребенок его возраста, которого он встречал в этом грязном и пустом городе, но он предложил посидеть ему в своей машине и выпить с ним горячего шоколада. В конце концов он все равно заплакал, и Уен немного испугался, потому что ему не нравилось видеть, как люди плачут, особенно если причиной был он. - Мне очень жаль! Я не хотел… - Уен понижает голос, как только он видит, что Сан плачет сильнее, поднимая руки к лицу и видя, как он опускает голову ниже, как будто ему стыдно и он хочет спрятаться от него. Уен впервые за долгое время почувствовал, как его сердце резко упало, увидев, как он нахмурился, стиснув зубы, а щеки покраснели от напряжения. О чем именно, Уен не знал. Но он понимал, что оно есть, как трепет ресниц или дыхание во сне. Дождь набирал силу, и Уен почувствовал, как он скользит по затылку и попадает на уже промокшие джинсы, поэтому он встает и протягивает руку Сану, чувствуя легкую боль в мышцах из-за долгого сидения на корточках, но он смахивает его, когда дождь попадает на его кожу и начинает непрерывно колотить. Он наклоняется, чтобы дотянуться до руки Сана, и Сан тут же слегка отстраняется, глядя на его руку и наблюдая, как капли дождя стекают с кончиков пальцев и скользят по запястью, по серебряным кольцам, украшающим его пальцы, сверкающим в лунном свете, как астеризмы к драгоценным камням. Он вкладывает свою собственную в его ладонь, заставив свой мозг просто позволить ему, взять его за руку и позволив Уену вытащить его со скалы, немного поскользнувшись от сырости камней под ногами. Его рука излучает тепло и безопасность, несмотря на дождь и то, как она теперь покрылась волдырями на его коже, когда они поднялись слишком быстро и резко. Впервые за долгое время ему хочется укрыться от дождя. Он смотрит, как Уен открывает пассажирскую дверь, видит, как его черная рубашка прилипает к коже и джинсы цвета обсидиана, потемневшие от дождя, и он проскальзывает внутрь, молча, не совсем понимая, что происходит. Он смотрит на приборную панель, его глаза болят и немного жжет, и он не знает, то ли это от шторма снаружи, то ли от того, что бушует у него в голове, и на мгновение он сжимается в машине, пока Уен не открывает водительскую дверь и не садится внутрь, вода капает на рычаг переключения передач, внутреннюю сторону его двери и на кожу сидений. Сан слишком напуган, чтобы говорить. Уен выдыхает, когда включается печка, и Сан даже не осознавал, что он все еще заморожен в своем собственном льду, пока Уен не указал на это. - Почему ты хмуришься? Почему ты плакал? Уен, казалось, говорил быстрее, чем думал, и в некотором роде Сан восхищался тем фактом, что он все еще был ребячлив и, все еще интересовался тем, что мир может предложить ему. Он был солнечным светом на дне моря, борясь с волнами Сана и запутываясь в водорослях, которые застряли в песке, но он достиг его. Сан пользуется этой возможностью, чтобы еще раз взглянуть на него, по-настоящему изучить его в полумраке лунного сияния. Волосы Уена были черные, как и у него, и он подумал, что в манере выражаться они могли быть чем-то похожи. Прямо под его глазом была отметина красоты, под его красивыми глазами, которые сверкали безмятежно и дрожали от любопытства к нему, что заставляет его хотеть открыться, хотя бы ненадолго, чтобы увидеть, как эта искра уменьшается. Они купаются в ежевичном тумане ночи, когда Сан пробегает глазами по лицу Уена один раз, потом второй, и он видит, что тот смотрит прямо на него, смотрит так, как будто он был дополнительным зачетным вопросом на тесте по математике, но он не беспокоится о том, что тот заметит все его недостатки или скажет о них много прямо сейчас. Уен чувствовал себя в компании. И это не та компания, в которую вы попали, когда класс полон детей, которых вы не знаете, или когда вы на работе, и есть клиенты, заполняющие и мешающие проходу. Это была та компания, когда твой питомец входит в комнату в тот момент, когда ты читаешь свой любимый роман, та компания, которую ты получаешь, когда находишься со своим самым лучшим другом и слушаешь звук его дыхания, когда он спит рядом с тобой, пока ты играешь в игру на своем телефоне или смотришь свои любимые мультфильмы по телевизору. И Сан еще не знает, каково это, но он считает, что это довольно хорошее начало. - Э-э, я...я не знаю. - Сан качает головой и смотрит на свои джинсы, он проводит рукой по дырке в колене, чувствуя нитки и ткань, которые он возненавидел за короткий промежуток времени. - Я не знаю. Сегодня было особенно плохо. Он был пойман в ловушку ужаса, почти вырвал из головы потрепанные нити, пока Уен не решил прервать его. И он все еще злился, что позволил ему это сделать. Но он чувствовал необходимость остаться там и поговорить с ним. В любом случае ему больше нечем было заняться. Он моргает, вырывается из паутины своих мыслей, как только Уен прижимает руку к его голове, и он чувствует холодный дождь на ней и думает, что Уен был очень обидчивым для незнакомца, но по какой-то причине он не возражает. Как будто его мир полностью перевернулся, будто его пустые комнаты отражались под звуками шагов Уена, создавая пустую музыку из этих звуков, когда он свободно ходил вокруг него, и всех его мыслей и всех его чувств, он смотрит на Уена, и к нему возвращается то же самое желание свернуться калачиком под одеялом или запереть двери своего домика на дереве, и он чувствует тепло. Уен заставил его почувствовать тепло, просто глядя на него, просто приложив руку к его голове, давая понять, что он здесь. И у него все еще было чувство настороженности, что Уен мог бы убить его в любой момент, если бы захотел, посмотрев слишком много детективных документальных фильмов об убийствах, но он не боялся. Чем больше он проводил с ним времени, тем труднее становилось бояться Уена. - Ты все еще хочешь поехать за горячим шоколадом? Сан чувствует жар, исходящий от печки на его щеке и в части его мокрых волос, и его немного потрясывает от холода, когда смотрит на часы. Было 1:34 утра. В понедельник у него была школа. - Я не взял с собой бумажник. - Все в порядке. Я куплю тебе миллион горячего шоколада. Мы поедем туда, хорошо? Я куплю тебе миллион. Сан фокусируется на его вкусе, фокусируется на взбитых сливках, которые иногда попадали на его нос, сосредотачивается на запахе сухого шоколада и, как чистящие средства, которые, вероятно, использовались в закусочной, беспокоят его обоняние, и он чувствует запах леса, который появляется только в присутствии Уена, рассвет в его глазах и туманную улыбку, и он не знает, почему ему снова хочется плакать, но он делает это. Слеза бежит по его лицу, когда он молча кивает, горло сжимает кислым комом, когда он медленно пристегивает ремень безопасности, наслаждаясь тем, как грубая ткань ощущается на его чувствительной коже, как воздух вокруг него заставляет его чувствовать себя грязным, и как его свитер промок между кожей и спиной. Он все еще был мокрым, и каждая капля воды ощущалась как укол льда в кожу, но он, несомненно, оценил усилия Уена и решил сделать все возможное, несмотря на то, что чувствовал себя отвратительно во многих отношениях, и воспоминания, которые он пытался подавить всю ночь, были такими же ясными и яркими, как и всегда. Это была вина Уена - он мог бы уже быть на пути домой, но вместо этого он думал о нем, обо всех в школе и обо всем дома. Часы показывают 1:36. И даже когда небо раскололось на части, крича так же громко, как и не так давно, стуча тяжелыми кулаками по оконным стеклам и сердито напевая, когда оно неслось на мир под ним, Уен все еще сиял ярче, чем луна на той скале. Он барабанил пальцами в каком-то беззвучном ритме, который, вероятно, играл у него в голове, внимательно оглядываясь вокруг, чтобы посмотреть на дождь, пока он не утихнет, чтобы он мог вести машину и его мать не волновалась за него. Сан снова уставился на него, потому что, честно говоря, в машине больше нечего было делать, и, судя по всему, она была очень старой, и магнитола ловила только радио, и Сан предпочел бы не смотреть на нее, пока она потрескивала в ответ, как хрустящий пакетик с чипсами, наполненный ничем. Он поудобнее устраивается в кресле и тут же жалеет об этом, как только чувствует шлепанье мокрых джинсов и носков и холодные капли дождя на плечах от мокрых волос. Волосы Уена в лунном свете казались почти синими, блестя от дождя, когда они скользили по его лицу и мокрой рубашке, но он, казалось, совсем не беспокоился об этом. Он просто наблюдал за окружающим миром, наслаждаясь им и тиканьем своих личных часов, как дождь, наконец, начал снова утихать, и к тому времени, когда Сан принял Уена снова, насколько это было возможно на его периферии, лобовое стекло засияло светом звезд, и единственным звуком, который мог быть услышан был звук включенной печки, который продолжал согревать их. Он слегка вздыхает, подносит руку к печке и чувствует, как его пальцы отогреваются от ее жара. Его ногти были слегка окрашены в бледно-голубой цвет, цвет целестина* переходил в нежно-розовый цвет, и он немного беспокоился, потому что видел это только в фильмах, где люди умирают от переохлаждения. Но потом он понимает, что слишком драматизирует, и тянет себя обратно в уют машины Уена, а не мимо вселенной и в темные бесконечности космоса. И когда Уен заводит машину, чтобы отвезти Сана в его любимую закусочную, чтобы выпить с ним горячего шоколада, он думает, что Уен слишком хорош, чтобы быть правдой. Он хранит мысль о том, что больше никогда его не увидит, в заднем кармане, чтобы подумать о том, когда это в конце концов произойдет. Он оглядывается, когда Уен делает радио чуть громче, останавливаясь на развилке в конце квартала, радио помехи становятся громче, но он нажимает на кнопку, о которой знал только сам Уен и как это работает, и из динамиков полилась мягкая инди-музыка, убаюкивающая их нерегулярными ритмами ударных и минорными аккордами, которые понравились бы только определенной группе людей. Уен снова начинает постукивать пальцами по рулю, мягко, как будто пытаясь не привлечь внимание Сана, но ему нужно было это сделать. Уен восхищался тем, как хладнокровно вел себя во время всего этого. Мертвое и тихое раннее утро, ты едешь и находишь незнакомца, одинокого, на самом краю единственного утеса в городе, и он плачет, когда ты предлагаешь ему горячий шоколад, и не говорит о своей матери, и его волосы черные, как у тебя, у него душа, покрытая синяками и кислота там, где должно быть сердце. Уен бы испугался, наверное, оставил бы его там, если бы это был он. В этом отношении Сан и Уен были полными противоположностями. Сан действительно восхищался тем, каким хорошим был Уен, каким красивым было его сердце и каким приветливым он был. И когда уличные фонари вспыхивают мимо них на пути к закусочной, светящийся песчаник освещает их успокаивающей и неопределенной волной, Сан начинает думать, что искра Уена никогда не угаснет.