Глава 1
18 мая 2021 г., 15:30
Хитоши Шинсо не считал себя удачливым человеком, но все же ему нравилось думать, что у него есть парочка ярких моментов, за которые можно зацепиться.
Большая часть его детства была как в тумане, и, как однажды сказал ему его психотерапевт, что это, возможно, защитная реакция мозга на неприятные и приносящие боль воспоминания. Если это все же так, то Хитоши благодарен своим «туманам», потому что иметь дело с настоящим всегда было достаточно сложно и без прошлого.
Было несколько вещей, которые выделялись в его воспоминаниях. Он помнил, что что-то случилось с его родителями, когда он был младше, где-то в 5-6 лет. Помнил, как его «перебрасывали» из одной приемной семьи в другую, обычно потому что приемные родители узнавали о возможностях его причуды и боялись. Мысль о том, что взрослые могли бояться маленького ребёнка — ошеломляет, но с Хитоши все было именно так.
Он знал, что прошел через период времени, прежде чем ему надевали намордник — но вспоминал об этом каждый раз, когда смотрел в зеркало, видя слабый, едва заметный шрам, проходящий тонкой, белой линей, от его правой до левой щеки, идущий прямо над верхней губой. Аналогичный шрам также находился под подбородком, но обычно он не поднимал голову вверх, поэтому не особо замечал его.
Хоть шрамы и были, он не помнил, как именно получил их. Он считает, что был близок к тому, чтобы вспомнить пару раз, когда кто-то закрывал ему рот рукой, чтобы заставить его замолчать по той или иной причине. Когда это впервые случилось, Хитоши упал, как мешок с картошкой. В нем сработал какой-то инстинкт: колени подкосились, а мозг ускользнул в какое-то далекое место, где наблюдал, как у него начинается паническая атака в третьем лице.
К счастью, это не случалось часто, в не малой степени потому, что Хитоши больше не подпускал людей достаточно близко, чтобы позволить им касаться его.
Какой-то тихий, неприятный голос, где-то в затылке говорил ему, что он не может винить людей в том, что они боятся. В конце концов, способность «промывать мозги» у каждого невольно вызовет страх, и он понимал, что в силу своей неосознанности в детстве, случайно мог ею воспользоваться. Большая часть Хитоши знала, что он никогда не причинит вреда кому-либо добровольно, используя свою причуду, но было так трудно слушать себя, когда никто не слушал его.
Затем начались мигрени, дрожь, тщетные попытки заснуть или сконцентрироваться на чем-то, и все это ухудшалось по мере взросления. Никто никогда не пытался узнать почему это все происходит, его просто списали со счетов как сумасшедшего и выдавали за него еще чаще.
Хитоши нравилось считать, что его жизнь началась, когда ему было одиннадцать лет. Он избегал рассказывать кому-то эту историю (как будто ему было кому рассказать ее в первую очередь), потому что он не хотел чувствовать эти жалостливые взгляды или густое, сладкое ощущение, от слов: «Мне так жаль», которые стекают по спине и шее. Для него это было самое светлое воспоминание, и одно из самых первых.
***
Хитоши пытался сбежать от этого. Жизнь с последней «семьей», куда его отправили просто… не складывалась. Было темно, поздно и холодно, он был на плохой стороне города, что-то над его ртом мешало дышать и у него не было ни малейшего понятия где он. Он и не подумал взять что-то с собой, так как убежал в такой спешке, что выскочил из окна, боясь, что его поймают. Он никогда не оставался долго один в этом доме, поэтому у него не было свободного времени. И сейчас, мальчишка был на улице в мороз, без куртки, без еды и питья, и ему некуда было идти. Было уже далеко не то время, когда вокруг было много людей, поэтому Хитоши решил просто бродить, пока не поймет, что делать. Что он и сделал бы. Наверное. Несмотря на то, что он голодный и замерший, мальчик все еще предпочел бы это, чем возвратиться домой. И это был далеко не худший дискомфорт, который ему пришлось испытывать. Легкий ночной ветерок не сравнится с бушующей мигренью, которую он обычно испытывал, или с болезненным потрескиванием, иногда пронизывающее все его тело только для того, чтобы через несколько мгновений почувствовать себя высохшим и опустошенным. По большей части он уже перестал реагировать на эти ощущения. Ему все еще было больно, но не было никакой пользы в том, чтобы привлекать к себе внимание. В конечном итоге его ноги и грудь болели, кожу пронизывала острая боль из-за ветра, который стал холоднее, крутясь возле него, через длинные ряды высоких зданий. Он проскользнул в переулок, чтобы укрыться, даже если этого было недостаточно. Он прислонился спиной к холодной кирпичной стене и подтянул колени к груди, чтобы сохранить как можно больше тепла. Заплакать в такой ситуации, это нормально же, правда? Здесь нет никого, кто мог бы увидеть или осудить. Он думает, что, может быть, сейчас достаточно безопасное время, и даже если это не так, все равно понимает, что не сможет это остановить. К тому времени, как он понимает, что рыдания, вырывающиеся из его груди, не заглушаются полностью — уже слишком поздно их останавливать. Плотина провалилась, и все, что Хитоши может сделать, это прижаться лицом к ногам, чтобы еще больше утихомирить издаваемые им смущающие звуки. Он не уверен, сколько времени прошло, когда он чувствует легкое прикосновение к своему плечу. Он рывком отстраняется, как позволяет его тело, но не может уйти далеко, потому что упирается спиной в стену. Ему кажется, что он слышит, как кто-то втягивает воздух, но его мозг настолько взвинчен — поджарен, как он думает, — что он не может поверить в то, что действительно слышал это. Он посмотрел вверх и в тусклом свете уличных фонарей видит человека, склонившегося над ним с вытянутой рукой. Он не узнает этого мужчину. Мужчина был одет в полностью черное, и что-то белое свисало на его шее и плечах, волосы длинные и темные. Хитоши понимает, что ему скорее всего следует бежать. Мужчина либо причинит ему боль, либо заберет его куда-нибудь, где в конечном итоге он окажется в том доме. Но Хитоши прижал к земле холод, голод, пульсирующая голова и страх. Он не может двигаться. Вместо этого мужчина приседает перед ним, руки подняты перед собой, ладони раскрыты — так, чтобы Хитоши мог видеть, что ему, возможно, нечем причинить ему вред. По крайней мере, это… то, о чем он хотел думать. Затем мужчина поворачивает голову и кричит. Для ушей Хитоши это звучит искаженно, но он догадывается, что это, вероятно, было чье-то имя, когда в переулке появляется другой мужчина. Это высокий и светловолосый парень, с парой громоздких наушников на шее и… это были солнечные очки? Ночью, вечером? Они обмениваются некоторыми словами, которые Хитоши не слышит, в замешательстве оглядываясь на них двоих. Он все еще не совсем понимает, что происходит. Темноволосый мужчина оборачивается, и на этот раз кажется, разговаривает с Хитоши. Слова летят мимо его ушей, но Хитоши не успевает их перехватить, поэтому он просто моргает, глядя на ворчливого человека. До ворчуна, кажется, доходит, что Хитоши не понимает его, и морщинистое лицо мужчины становится немного жестче, прежде чем расслабиться. Он повторяет свои слова, на этот раз уже жестикулируя руками, изображая, что отталкивает что-то от своего лица, а затем указывает на Хитоши, который на этот раз улавливает самое последнее слово. «…снять?» И, о. Это не то, чего он ожидал. Мог ли он? Было ли ему позволено снять его? Может быть ли это ловушкой? Прежде чем Хитоши успевает разобраться в своих вопросах, или найти на них ответы, он понимает, что уже кивает. Требуется вся его сила воли, чтобы не вздрогнуть, когда Ворчун тянется вперед, чтобы помочь снять его. На секунду Хитоши почти смеется над озадаченным выражением лица ворчуна, когда тот скользит пальцами по ремням, которые держат его лицо, в поисках чего-то. Момент отвлечения помогает шуму в его ушах притихнуть, чтобы он мог услышать, как Солнечные Очки резко втягивают воздух, когда Ворчун осторожно наклоняет голову вперед, чтобы увидеть лучше. — Чёрт, … Шота, не говори мне, что это пришито к нему? — Походу так и есть. Дай мне нож… Эти слова снова заставляют его паниковать, руки поднимаются, чтобы схватить запястья ворчуна — Шоты — и мужчина отводит руки назад. Хитоши думает, что это первый раз, когда кто-либо убирал от него руки, когда тот этого захотел. Рот Шоты снова медленно двигается, и Хитоши требуется сознательное усилие, чтобы подавить шум в ушах. «…слышишь меня?» Хитоши колеблется, а затем неуверенно кивает головой. — Хорошо. Малыш, я не причиню тебе вреда, я клянусь. Мне просто нужно разрезать эти ремни, чтобы мы могли убрать эту штуку с твоего лица. Это хорошо? — спрашивает его Шота. Его голос низкий, спокойный. Он думает, что Шота кажется ему… милым. Он спрашивает разрешения Хитоши, не причинил вреда, не пытался затащить домой. И хотя колебания все еще были, Хитоши снова кивает. Шота берет нож из руки блондина и снова тянется к ремням на его лице. — Сначала будет немного неприятно. Мне нужно оторвать его от твоей кожи, и чтобы не причинить тебе вреда, я попытаюсь его разрезать, — он снова ждет, пока Хитоши подтвердит, что понимает, и затем приступает к работе. Шота прав, это действительно неприятно, из-за чего у Хитоши на несколько секунд перехватывает дыхание в груди, но затем оно исчезает. Холодный воздух обжигает его лицо двумя аккуратными линиями, парень чувствует себя странно, огрубевшим и незащищенным. Блондин исчезает с выхода в переулок, и Хитоши слышит слабые звуки рвоты. Шота тоже выглядит не очень хорошо, особенно когда помогает Хитоши встать на ноги. Он не уверен, что видит темноволосый мужчина, из-за чего его лицо практически позеленело, но это заставляет Хитоши чувствовать себя неловко. Блондин вернулся, и он сбрасывает свою черную кожаную куртку, чтобы накинуть ее на плечи Хитоши: — Как тебя зовут, малыш? — его голос дрожит, когда он говорит. Хитоши замирает, с тревогой глядя на них обоих. Когда он в последний раз разговаривал? Когда в последний раз он использовал свой голос? Если он поговорит с ними, не повредит ли им случайно? Он не хотел, до сих пор к нему хорошо относились. Они не знали о его причуде, иначе не просили бы его говорить. Он в этом уверен. Затем он вспоминает, что кое-чему научился в своей последней школе — способ говорить руками, поскольку люди не хотели, чтобы он использовал свой голос. Он многого не знал, и у него это не получалось. Он только научился писать свое имя по буквам, как говорить «да» и «нет», как говорить «пожалуйста», «спасибо», «извините» и «я не знаю». Может быть, они тоже это знали. Он поднял дрожащие руки и медленно и осторожно произнес свое имя. «Шинсо Хитоши». Лица обоих мужчин были удивлены, но они оба улыбнулись, и ответили ему также «спасибо». Блондин действительно поднял руки и начал движение назад, но Хитоши взмахнул руками в воздухе перед собой, чтобы привлечь внимание Солнечных Очков, издав разочарованный звук в глубине горла. Он неуклюже показал жестами «Я не знаю», а затем «извините», и ему показалось, что он снова вот-вот заплачет. Тот, кого звали Шота, только покачал головой и нежно положил руку на плечо Хитоши. — Нет, все в порядке. Хитоши, да? — он кивнул, и Шота продолжил. — Спасибо, что сообщил нам свое имя. — Ага, малыш. Даже если ты не знаешь достаточно, чтобы рассказать нам, это все равно очень поможет. Я знаю, что мы только что встретились, и все такое, но я думаю, у тебя есть право называть нас по имени. Я Хизаши, это Шота. Ничего страшного, если мы отведем тебя в место потеплее? Может, немного жратвы? ؘ — вмешался блондин, почти забавно быстро кивнув. Хитоши не решался ответить. Где было «где-то»? Раньше он никогда не доверял взрослым и не был уверен, что сейчас самое подходящее время для начала. Он мог сказать, что Шота заметил его колебания, и мужчина опустился на колени, чтобы быть на одном уровне с ним. — Хитоши. Совершенно очевидно, что тебе больно, и что ты, вероятно, болел какое-то время. Мы не позволим этому повториться. У тебя пока нет причин доверять нам, но, надеюсь, мы сможем тебе это доказать. Но прямо сейчас мы не можем оставить тебя здесь, замерзать, — Шота снова встал и через мгновение протянул руку. — Так ты идешь или нет? Хитоши протянул руку, колеблясь всего мгновение, прежде чем принять лучшее решение в своей жизни.***
Он узнал довольно скоро после того, как его усыновили отцы, что мигрень, покалывание, тряска — все это было из-за его соулмейта и, ох. Хитоши было жалко его или ее, кем бы он ни был. Он должен быть очень сильным и если это была цена этого, то парень не был уверен, что это того стоит. Иногда он с трудом переносил все это, с течением времени ситуация только ухудшалась. Но каждый врач, к которому его приводили родители, говорили, что с этим ничего не поделаешь, так как источник боли находится не в его собственном теле. Хитоши оживал в те моменты, когда все его тело на пару секунд наполнялось сильной, жгучей болью, потому что, хоть это было чертовски больно, у него было несколько часов после этого, когда он мог спать, его тело было истощено, опустошено и благословенно, благословенно тихо. Он мог сказать, что Шота и Хизаши беспокоились, по второму это было более заметно, поэтому сначала он пытался скрыть это от отцов, но его хватило всего на два дня жизни с ними двумя, чтобы этот план провалился. Хитоши мог читать только некоторое время, иногда свет, который танцевал перед его глазами, был слишком ярким, чтобы он мог видеть слова на странице. Он мог не слышать, несколько секунд, иногда звон в ушах, который заглушал все остальное. Его мысли метались отсюда туда, и иногда он ходил туда-сюда между двумя комнатами, вспоминая и забывая, что он должен был делать, снова и снова. Его также постоянно трясло, этого просто нельзя было скрыть. Двум мужчинам потребовалось еще больше времени, чтобы убедить его, что разговаривать можно, что он может контролировать, когда использовать или не использовать причуду, и что он не собирается никому причинять вред. Сначала он был осторожен, стараясь ничего не просить и не говорить что-то, что можно было бы истолковать как команду. Но со временем он понял, что это действительно было в его власти. Он мог делать это только в том случае, если хотел, и идея использовать это, чтобы причинить вред другому человеку, откровенно говоря, вызывала у Хитоши смех. Однако он все же выучил язык жестов. Причуда Хизаши за эти годы повредила его слух, и, поскольку они были соулмейтами, это означало, что слух Шоты тоже был не таким уж выдающимся. У них обоих были слуховые аппараты, но они все равно вместе выучили язык жестов. Некоторое время спустя выяснилось, что Хитоши хотел стать героем. Родители усадили его, чтобы поговорить, и Хитоши боялся того, что они скажут, боялся, что это будет момент, когда его надежды рухнут навсегда, но этот момент так и не наступил. Те объяснили, что это будет очень тяжелая работа, особенно из-за трудностей, вызванных его соулмейтом, но они верят, что он сможет это сделать, если действительно захочет. Они поддержат его. Шота снова усадил его через неделю после этого, только двоем, и дал Хитоши более отрезвляющую версию разговора. Он объяснил, что, поскольку причуда Хитоши не была направлена на борьбу и действовала только на людей, ему, вероятно, будет нелегко на практическом экзамене в UA (потому что, конечно, Хитоши хотел отправиться туда, куда ушли его родители). Шота объяснил, что сначала ему придется начать с общих исследований, а не с героического курса, но в конце концов, если он проявит себя хорошо, то будет переведён. Хитоши знал, что это то, чего он хотел. Если бы ему пришлось поступить так, как Шота, вцепится в цель зубами, он бы поступил так же. Все что угодно, чтобы помочь людям, детям, таким же испуганным и больным, каким он был раньше. Поэтому его родители помогали ему учиться и тренироваться, поддерживали, когда он расстраивался, и помогали справляться, когда он был подавлен и иногда ослаблен мигренью. В конце концов настал день теста, и Хитоши, как и Шота, поступил на общие исследования. Конечно, это было разочарование, но он был к этому готов. Его родители помогли ему обсудить условия проживания с его новыми учителями (несложно, поскольку большинство из них были личными друзьями), чтобы Хитоши мог преуспеть на уроках, и они оба помогали ему заниматься рукопашным боем в свободное время. Шота также учил его пользоваться своим захватывающим оружием, но он держал один или два в карманах вместо того, чтобы носить их, так как отец. Школа делала и хуже, и лучше. В течение первой части дня его мигрени были сильнее, чем обычно, и беспокойные чувства становились все хуже и хуже, отчего Хитоши захотелось выпрыгнуть из его кожи. Обычно после обеда становилось немного лучше, и иногда он случался один или два «взрыва» всего тела, как он начал это называть. Обычно это было просто много неприятных покалываний, как будто все его тело было напичкано булавками и иглами после долгого онемения. Он заметил, что чем сильнее покалывает его тело, тем меньше болела мигрень и тем меньше беспорядка чувствовал его разум. Произошел инцидент с USJ, и в тот же день он получил довольно сильный удар, из-за которого он пошатнулся и не мог сосредоточиться на несколько часов. Он не мог не задаться вопросом, не были ли кто-то из тех людей его родственной душой, злоупотреблявшей своей причудой, и его беспокоило, как часто это происходило. Он отбросил беспокойство о человеке, которого не знал, и нацелился на спортивный фестиваль, его первый реальный шанс проявить себя, чтобы заявить, что он достаточно силен и достаточно умен, чтобы стать героем. Он подумал, что, если бы смог просто дойти до финального раунда, это помогло бы ему открыть дверь в светлое будущее. По общему признанию, Хитоши знал, что это немного мелочно, изо всех сил пытаясь запугать учеников в классе 1-A, но ему нужно, чтобы те знали, что он настроен серьезно. Он знал, что выглядит немного устрашающе; он был почти на голову выше всех учеников, собравшихся за ним, с темными мешками под глазами от бессонных ночей и тупой ухмылкой на лице, которая могла соперничать даже с самыми тревожными улыбками Шоты. Над головами класса 1-A он мог видеть своего обычно каменного отца, сдерживающего ухмылку, в то время как Хитоши угрожал. — Итак, это класс 1-А. Я слышал, вы, ребята, впечатляющие, но ты говоришь просто как придурок. — сказал он, лениво засовывая руки в карманы, разговаривая ни с кем, кроме Бакуго Кацуки. Хитоши знал, что он набрал больше всего очков на вступительном экзамене, и это делает его достаточно грозным противником, но он также знал, что Бакуго легко рассердить. Это сработало бы в пользу Хитоши, если бы им когда-нибудь пришлось встретится лицом к лицу. — Все на геройском курсе такие бестолковые, или только ты? — Бакуго зарычал, а Хитоши сдерживал ухмылку, сохраняя скучающее выражение на лице, поднимая руку, чтобы поиграть с прядью своих диких пурпурных волос. Скучающий. В стороне. Пугающий. Он мог так себя вести. — Как грустно приходить сюда и встречаться с кучкой эгоцентриков. — Его рука скользнула назад и легла на шею, он вздохнул, чувствуя, как на него смотрят двадцать пар глаз. Хорошо. — Я хотел быть героем, но, как и многие другие здесь, я был вынужден выбрать другой путь. Такова жизнь. Разъяренный блондин перед ним выглядел совершенно не впечатлённым, и издал звук, чтобы сказать то же самое. — Я не остудил его с первого раза, — продолжил Хитоши, — но у меня есть еще один шанс. — теперь он позволил себе проступить улыбке, настолько похожей на улыбку Шоты, что он заметил, как пара учеников 1-А начала дрожать. Ха. — Если кто-то из нас преуспеет на спортивном фестивале, то учителя могут принять решение о переводе нас на геройский курс. И им придется переводить людей, чтобы освободить место. Хитоши оглядывает комнату. Некоторых учеников можно узнать по историям, которые Шота и Хизаши рассказали за ужином. Мидория Изуку, постоянный проблемный ребенок. Иида Тенья и Яойрозу Момо, староста класса и вице-староста соответственно. Тодороки Шото, сын Старателя. Минета Минору, темноволосый придурок. Фумикаге Токоями, птица. Он не узнавал большинство других, но полагал, что у него будет достаточно времени, если он попадет в этот класс. Однако один человек все же сумел привлечь его внимание. Во втором ряду, на два сиденья сзади, сидит светловолосый мальчик с черной молнией на волосах. Он постукивает пальцами по второй руке, большой палец которой находился во рту, в то время как нога ходила ходуном под столом. Его золотые глаза смотрели то на Хитоши, то на одноклассников, к окну, затем обратно к Хитоши, как будто он или нервничает, или у него проблемы с удерживанием внимания на одном предмете надолго. Каждый совет, который когда-либо давал Хитоши его отец о том, чтобы не влюбляться в громких блондинов, мгновенно вылетает из его головы, и Хитоши нужна секунда, чтобы успокоиться. Верно. Пугающий. Давай. — Может быть, некоторые из моих сверстников не знают, что такое конкуренция. Но я здесь, чтобы сообщить вам, что, если вы не проявите все свои лучшие качества, я украду ваше место прямо из-под носа, — золотые глаза теперь пристально смотрят на Хитоши, и он изо всех сил старается не встречаться с ними. Предполагая, что его внимание будет сосредоточено на Бакуго. Если он сможет запугать взрывного, то и остальных тоже. — Считайте это объявлением войны. — Хитоши повернулся, чтобы уйти, не говоря ни слова, борясь с содроганием, когда его левая рука внезапно и резко пошла иглами от локтя до кончиков пальцев. Он слышит, как некоторые дети класса 1-B теряют рассудок из-за поведения Бакуго, но остальные их голоса звучат нечетко, пока один из них не прорывается. — Это отстой! Он сделал нас врагами для всех! — Хитоши рискнул оглянуться через плечо и увидел того блондина с золотыми глазами, который стоял сейчас и жаловался одному из своих одноклассников. — Теперь у меня никогда не будет шанса с этим пурпурным чуваком! — их взгляды встретились на мгновение, и… ну, Хитоши признает, что запаниковал. Потому что он хотел поддразнить улыбкой и продолжать идти, как плохой мальчик в кино. На самом деле он только усмехается, закатывает глаза и уходит. К сожалению, только в этом одном случае злоба всегда давалась легче, чем флирт. Он слышит сдавленный шум, когда уходит. — Ты это видел?! Он хочет, чтобы я умер, я просто знаю это! Голос блондина затих, пока Хитоши продолжал идти по коридору, стремясь убежать с места преступления, которое он только что создал. Вероятно, на месте преступления, где он только что убил хорошенького блондинчика из класса 1-А.***
Цель Хитоши попасть в финальный раунд спортивного фестиваля была достигнута, хотя он надеялся пройти немного дальше, и какая-то небольшая его часть надеялась, что он сможет победить. Во время кавалерийской битвы он увидел, как этот блондин продемонстрировал свою причуду. На самом деле, он хорошо это прочувствовал. Один из команды этого мальчика крикнул: «Каминари, сейчас же!» А блондин — Каминари, как он теперь знал, спустил на волю. Он думал, что его группа находится достаточно далеко, чтобы избежать шока, но, видимо, нет. Это потрясло тело Шинсо и оставило у него жутко знакомое чувство, когда его внимание сместилось, и тело попыталось поддаться напряжению. Это потребовало многих сил, но ему удалось не уснуть, в немалой степени потому, что его команда буквально задерживала его. Остальная часть группы Хитоши не выглядела так взволнованно, как он, возможно, это было потому, что они действовали под его командованием. Он мог подумать, что такого шока будет достаточно, чтобы вывести их из себя. После удручающе близкого разговора с Мидорией, завершившего его участие в фестивале, он решил просто составить компанию своим отцам в поле для комментариев. Они сказали, что пока тот молчит, он может посидеть с ними, пока не придет время идти домой. Так Хитоши и сделал, спустившись на прохладный пол и вытащил телефон, чтобы поиграть в игру. Его пальцы покалывали, как и большая часть его лица, но на этот раз его мигрень превратилась в обычную головную боль. Он мог ясно видеть, ясно слышать, его руки не дрожали, он не чувствовал, что ему нужно сдирать кожу со своих костей. Со времени его потрясения в кавалерийском сражении прошло достаточно времени, и он снова почувствовал себя, в основном даже нормально. Это было классно. Впервые за долгое время он чувствовал себя хорошо. Конечно, его рука и спина болели от удара по телу Мидории, но они сошли на что-то вполне управляемое. Не хуже, чем быть брошенным Шотой или Хизаши во время тренировки. Он начал кивать, прислонившись головой к стене и закрыв глаза, намереваясь немного вздремнуть, пока для него еще был открытый выбор. На грани сна он услышал, как Хизаши объявил о начале матча Каминари Денки против Шиозаки Ибары (Денки, милое имя, подумал он), но сейчас даже угроза смерти не смогла его разбудить. Вот только он резко почувствовал, как звон снова распространяется по его телу, накапливается быстрее, чем когда-либо прежде, проникая во все части его тела, а затем… Хитоши резко вдохнул, его голова запрокинулась, в глазах на секунду потемнело, а звон в ушах громко требовал, чтобы его услышали. Это чертовски больно, и, возможно, больнее, потому что тело Хитоши было расслаблено в этот момент, а не напряжено и подготовлено, как обычно, но, черт возьми. Через пару секунд все закончилось, и мир снова стал сфокусированным. Он расслабил голову и оперся о стену, удерживая ее там. Выпустил руки из кулаков, в которые он бессознательно сжал, и нахмурился, глядя на ряд улыбок, оставленные его ногтями, на ладонях. Он больше не испытывал боли, но его тело чувствовало, что теперь оно значительно отстает от его разума, а разум не очень хорошо взаимодействовал со всем остальным. Хизаши должен был полностью сосредоточился на матче, но Шота, похоже, заметил его затруднительное положение. Вероятно, когда Хитоши невольно ударился головой о стену. Металлическая стена, встречающаясь с черепом, должно быть, издала достаточно громкий звук, чтобы они его услышали. Верно. Шота выключил микрофон и стал на колени рядом с Хитоши. Обеспокоенность выглядела иначе на его отце, чем на большинстве людей, только небольшое изменение на его обычно усталом лице, но Хитоши уже знал, как его можно читать. — У тебя все нормально? — спросил Шота, нахмурив брови. И да, он в порядке, но ни его рот, ни его руки не работали достаточно хорошо, чтобы он мог так сказать. Лучшее, что ему удалось сделать, это полу улыбнуться и поднять большие пальцы рук. Каким-то образом это было невероятно забавно для Шоты, и Хитоши чуть не разозлился на него за то, что он тихо засмеялся над его затруднительным положением, когда снова получил контроль над своим телом. Шота отмахнулся от Хизаши обеспокоенным взглядом и помог Хитоши встать. Смутно Хитоши вспоминает, как его проводили в лазарет, который они оборудовали для студентов, пострадавших на фестивале. Он недовольно фыркнул, когда понял, куда его увезли, но отец все равно успокаивал его и заставляет лечь. — По крайней мере, постарайся отоспаться в чем-нибудь похожем на кровать, Хитоши, а не на земле. Я вернусь за тобой, когда игры закончатся. Ну ладно, тогда. У Хитоши нет сил или воли не согласиться, и он уже чувствует, как засыпает, как только его голова касается подушки.***
Когда Каминари Денки просыпается после матча с Шиозаки, он не может не издать громкий стон. «Глупо, — думает он. — Глупо, глупо, глупо. Я не должен был быть так уверен, что смогу ее победить. Надо было немного лучше спланировать, а не просто жарить себя в самом начале». Он прижимает ладони ко лбу и снова стонет, раздраженно пиная ногами. Странность произошла сегодня снова, но сильнее чем обычно. Обычно мозг Денки чувствовал, что в великом браузере вселенной открыто слишком много вкладок, но иногда открывалось еще одно целое окно, разделенное на экран рядом с первым. Он ничего не знал о том, что происходило в этом окне, но это уменьшало пространство, которое парню приходилось постоянно перемещать по вкладкам. Обычно его голова была разделена только на два экрана, но сегодня целых четыре других экрана пытались работать одновременно с его первым экраном. Управлять этим было невозможно, потому что он мог в основном игнорировать занятое, пустое пространство мозга и просто щуриться (метафорически, хотя метафора уже немного вышла из-под контроля), чтобы сосредоточиться на своем главном окне. Для него это имело смысл. Во время фестиваля было много чего, чем можно было занять свою голову, но даже в наименее загруженные дни Денки не мог винить свой мозг в том, что он все равно хотел отключиться. И знаете, не то чтобы он этого не делал. Он слышит другой стон рядом с собой и на мгновение поворачивает голову, чтобы увидеть, от кого он исходит — а затем сразу же поворачивается и пытается притвориться мертвым, когда его глаза встречаются темно-фиолетовыми глазами, которые как будто хотят вытянуть из него душу. — Это не сработает, Каминари, мы буквально посмотрели друг другу в глаза. После этого ты не можешь притворяться, будто спишь. Ой. Оххх. Его имя звучит так правильно из его уст. На самом деле, это очень мило. Он не думал, что этот парень — Шинсо Хитоши, помнит его имя, услышанное в матче, объявленном ранее, — он думал, что тот даже не узнает его имя или не потрудится выучить. Ему казалось, что такие вещи не имеют для него значения, когда тот появился у дверей класса 1-A, чтобы сказать, что значит встряхнутся или бездельничать, неудачники и бог знает кто. А Денки всегда был лохом для такого типа плохих парней. Ну кроме такого типа как Бакуго Кацуки, хотя его тип, это просто парень, который взрывается на каждом шагу и компенсируется просто невыносимым… — Ах. Хорошо. Я понял, — бля, Денки отвлекся, он забыл ответить или даже снова сесть, а теперь его задумчивый Прекрасный Принц выглядел… немного расстроенным? Он определенно вздохнул, как будто был расстроен. — То, что я умею «промывать мозги» людям, не означает, что я делаю это постоянно, или для прикола, просто посмеяться. И… да, это имело смысл. Он, вероятно, думал, что задержка между реакциями была вызвана тем, что Денки не хотел с ним разговаривать, боясь подвергнутся влиянию причуды Шинсо. Он быстро сел, свесив ноги с кровати, и сразу перешел в режим восстановления. — Нет! Нет, нет! Мне очень жаль, правда. Я не игнорировал тебя, и меня это не беспокоит. Я просто на секунду заблудился в своей голове. Такое случается. Вообще-то такое случается очень часто, — Денки потер шею сзади и застенчиво рассмеялся, чувствуя, как его щеки покраснели. К его удивлению, на лице Шинсо появилось понимание, и это было редкостью. Денки привык видеть раздражение, нетерпение или даже гнев время от времени, но уж точно не понимание. — Я понял, — сказал Шинсо, в голосе не было той легкости, которую он держал раньше. – Со мной тоже бывает. Вообще-то такое случается очень часто. — и эта последняя фраза, пять слов, дословно взятые из того, что только что сказал Денки, звучит почти как… шутка? Как будто он дразнит Денки, но не так, как тот привык, чтобы его дразнили. Как будто они оба смеялись, а не за счет «унижения» Денки. Ух ты. И Денки обнаруживает, что уже не в первый раз желает, о том, чтобы у него где-то была родственная душа, потому что разговор с симпатичным мальчиком, зная, что он, вероятно, не захочет иметь ничего общего с кем-то, кто не был их родственной душой, угнетал. Денки более или менее смирился с мыслью, что его не ждет вторая половинка. Он знал, что люди должны чувствовать негативную реакцию из-за их причуд, а у него никогда не было проблем из-за чьей-либо причуды, кроме своей собственной. Может быть, поэтому у него и нет второй половинки. Потому что Денки и представить себе не мог, что вселенная желает причинять ад от его причуды другому человеку. Был шанс, что его вторая половинка не имела причуды, единственными людьми, которые испытали аспект привязанности душ, позволявший им почувствовать ответную реакцию причуды, были люди, у которых был фактор чужой причуды. Никто не мог точно сказать, почему возникает эта связь душ, но она была как-то связана с причудами, так что было логично, что те, у кого нет причуды, не почувствовали бы этого. Все это фактически означало, что Денки не смог бы найти этого человека, даже если бы он действительно существовал. Так что Денки просто решил быть благодарным за то, что никому, о ком он заботился, не пришлось бы мириться с недостатками его причуды. Однако прямо сейчас Денки чувствовал себя неплохо. Ему всегда было лучше после того, как он избавлялся от накопившегося в его теле электричества, и сегодня он делал это больше, чем обычно. Обычно у него просто не было возможности использовать его также быстро, как оно собиралось внутри него. Он должен сидеть в классе, как можно тише и неподвижнее, в то время как более миллиона вольт электричества пронизывают его тело, умоляя выйти. Хотя ему не нравилось, что друзья обращаются с ним как с персональным портативным зарядным устройством в любое время дня, это действительно помогло ему снять остроту. Он немного подзарядился, когда его нокаутировали после матча, но он мог сказать, что пройдет еще час или два, прежде чем блондин снова наполнится до взрывов. А до тех пор его разум и тело будут немного спокойнее, чем обычно. — Эй, это, ммм, Шинсо, верно? — он заговорил, понимая, что снова потерялся в своих мыслях, и на этот раз надолго. Шинсо кивает, и почему-то единственная заметная эмоция на его лице после того, как его проигнорировали в течение целых пяти минут, — это легкое веселье. О, Боже. Денки готов умереть за этого человека, а они даже ни разу и не говорили нормально. — Почему ты здесь? Я не думал, что Мидория бросил тебя так сильно — если только он этого не сделал, в любом случае я ему дам. — Это… длинная история, я, наверное, не должен… — Шинсо даже немного краснеет и потирает затылок. Его прервал голос лечащей мадам, сказавшей им, что если они достаточно хорошо себя чувствуют, чтобы сесть и болтать, то им должно быть достаточно хорошо, чтобы выйти отсюда и не мешать ей спокойно работать со своими пациентами. Как только Денки и Шинсо вышли из лазарета, на носилках принесли очень избитого на вид Мидорию. Денки зашипел и испустил очень неприличное «уф», и ему показалось, что он услышал позади себя хихиканье, а затем в зале остались только он и Шинсо. Он рад, что у него нет избытка энергии, иначе он почти уверен, что зажегся прямо сейчас, и это было бы просто неловко. Шинсо выглядит так, будто собирается что-то сказать, его рот частично приоткрывается, а затем снова закрывается, сжимаясь в тонкую линию. Его нос немного морщится, когда он спорил сам с собой, и Денки решает, что он собирается выдвинуть ему какие-то обвинения, потому что он был почти уверен, что, случись это, подвергло бы опасности его жизнь. Он также решает, что его первое впечатление о Шинсо как о плохом мальчике было ошибочным, но это не значит, что он стал менее им заинтересован. Шинсо в конце концов заговорил. — Не мог бы ты… может быть, когда-нибудь вместе учиться? Если у нас обоих есть проблемы с сосредоточением, возможно, мы сможем помочь друг другу. У меня есть несколько уловок, чтобы выжить, даже если станет совсем плохо. Обвинения все же нужно было предъявить, потому что Шинсо прямо сейчас пытался совершить акт убийства первой степени, и Денки не остановится, пока этот преступник не окажется за решеткой. Денки запинается около десяти секунд, что примерно на десять секунд дольше, чем он хотел бы запинаться перед своим возлюбленным, прежде чем он сможет ответить. — Ага. Да. О, конечно, да, — вот что ему в конце концов удается, и он почти кричит, наблюдая, как губы Шинсо скручиваются в улыбку — не ту страшную, которую он дал классу 1-A, когда объявил войну. Настоящую. Хорошую. Эта улыбка заставила его кое-что заметить, и его рот открылся быстрее, прежде чем мозг успел догнать его, чтобы заставить пересмотреть свое решение. — Эй, а откуда это у тебя? — спросил он у Шинсо, проводя пальцем по собственной верхней губе, чтобы показать, что он имел в виду легкий шрам, проходящий по лицу человека с лиловыми волосами. Эффект был мгновенным. Любой намек на веселье или нежность исчез с лица Шинсо, сменившись таким холодным и замкнутым выражением, что Денки почувствовал, как по спине пробежал холодок. Вотжежблядство — Это не твоё дело, — тон Шинсо ровный и резкий, он вздыхает, пинает ногу, чтобы слегка коснуться стены, как будто ему было скучно. — Я пойду. Увидимся. И вот так Шинсо ушел, оставив Денки чувствовать себя странно опустошенным
