what's luck got to do with it

К черту его мечту, это было просто приятно. Минета Минору был пойман прячущемся в раздевалке после спортивного фестиваля, пытаясь украдкой взглянуть на то, как переодеваются девчонки. Это была последняя капля, тем более что против него и так уже было подано несколько официальных жалоб за домогательства, и он был исключен. Это означало, что в классе 1-A, на геройском курсе, было свободное место. И это место собирался занять никто иной, как Шинсо Хитоши, который был единственным учеником в этом году, прошедшим в финальный раунд спортивного фестиваля, изначально не из геройского курса. Поэтому, после выходных, последовавших за спортивным фестивалем, Хитоши должен был торжественно вступить в 1-А. Он появился на пару минут позже звонка, так ему сказал Шота, чтобы остальная часть класса уже села и заметила отсутствие своего, уже бывшего, одноклассника. Он вышел вовремя, чтобы услышать невнятную реакцию 1-А по поводу изгнания Минеты. Никто из них не выглядел удивленным. — Места на курсе UA не остаются пустыми надолго, — слышит он через дверь, голос Шоты. — Поэтому, как уже было сказано, я хотел бы представить вам вашего нового одноклассника. — теперь за дверью послышалось пара удивленных голосов и Хитоши считает, что это идеальный момент, чтобы войти. Он подходит к единственной свободной парте, в последнем ряду, второй сзади, прямо перед вице-президентом класса Яоёродзу Момо. Он плюхается на стул и бросает сумку рядом со своей партой, чувствуя на себе взгляды каждого в классе. Было приятно иметь возможность сиюминутно отреагировать на свою угрозу перед фестивалем. — Я уверен, что вы помните Шинсо Хитоши со спортивного фестиваля. Постарайтесь не убить его. И вот так Хитоши стал новым членом класса 1-А, а Шота — ну, теперь для него учитель Айзава — начал урок без дальнейших преамбул*. Им нужно было выбрать свое геройское имя. Какое прекрасное задание, Хитоши выберет имя в первый же день официального вступления на геройский курс. Хм. Были, как и хорошие, плохие и даже очень очевидные имена. Каминари объявил, что его геройским именем будет Разряд молнии, и в голове Хитоши проскользнула мысль, что ему это подходит. (Он все еще чувствовал себя плохо из-за того, что ушел так внезапно после их последнего разговора. На самом деле, их единственный разговор. Ему придется выловить его и извиниться позже.) Хитоши потребовалось много времени, чтобы что-то придумать, но конечным результатом он гордился и с такой же нескрываемой гордостью в голосе он представился своим новым одноклассникам как Кондуит*. После того как Хитоши выполнил задание, он просто сидел и ждал, пока последние несколько отставших наконец что-то выберут, позволяя своим глазам блуждать по комнате. Неизбежно, его внимание было обращено к Каминари, который, казалось, будто намеревался сожрать свой большой палец. Теперь он ближе, чем, когда видел блондина в этом классе ранее и мог рассмотреть, что Каминари не просто кусал ноготь, он кусал кожу вокруг него, и это не выглядело так, как будто это очень приятно. Обе его ноги подпрыгивали под столом. Это выглядело так… ну, похоже, единственное, что удерживало его на этом сиденье, было чистой силой воли. Хитоши хорошо знал это чувство. Он испытывал то же прямо сейчас. Из-за того, что ему больше не приходилось заниматься моторикой рук и снимать малую долю активности, Шинсо нужно было задействовать каждую клеточку мозга, чтобы удерживать себя в сидячем положении, когда все, что он хотел — это двигаться, того требовала безудержная энергия в его теле. Это был один из тех дней, когда его голова разрывалась от шума, и было такое чувство, что его мозг уже вытекает с ушей. Хитоши хотелось найти способ ослабить давление, хотелось узнать, от кого оно исходит. Шота и Хизаши сказали, что ни у кого нет причин испытывать такую ​​боль из-за своей причуды, так что как только они узнают, кто это, сразу же собираются решить некоторые проблемы, чтобы уменьшить бремя как для Хитоши, так и для его родственной души, кем бы она там не была. Хитоши был рад, когда класс наконец перешел к другим занятиям, снова отвлекая внимание от собственных мыслей. Стажировки приходили и уходили. Только в первый день их возвращения в обычный школьный график Хитоши наконец набрался смелости поговорить с Каминари. Урок был окончен, и Хитоши планировал поймать блондина на выходе. Конечно, именно в этот день, его безупречный отец решил попросить Каминари остаться на несколько минут. Тем не менее Хитоши остался снаружи после того, как все остальные уже ушли. Как бы то ни было, он обычно не покидал школу без Шоты или Хизаши. Каминари был явно удивлен, увидев его стоящим в холле, когда вышел. Его глаза были покрасневшими и уставшими, как будто он только что… плакал? — О-о! Привет, Шинсо. Ты чего тут? Я думал, ты уже ушел. У Хитоши проскользнула мысль, что не стоит вести этот разговор сейчас, когда увидел, что Каминари явно было не до него. В конце концов, он решил не отступать от принятого изначально решения, пожал плечами, выражение его лица стало более виноватым. — Я хотел поговорить с тобой. Я… чувствовал себя виноватым из-за того, что оставил тебя вот так после спортивного фестиваля. Для меня это была довольно щекотливая тема, и я сам того не поняв занял оборонительную позицию. Извини, — он несколько мгновений наблюдал, как Каминари открывает и закрывает рот, прежде чем собрать мысли воедино. — Все в порядке! Я вообще не должен был спрашивать. Иногда мой рот работает быстрее чем мозг. Так что это ты меня прости, — голос Каминари звучит немного нервно, из-за чего Хитоши тоже невольно начал нервничать еще сильнее чем раньше. Блин, он действительно попал. Хитоши поджал губы, на секунду вступив в дебаты со своими мыслями, прежде чем протянуть руку перед собой. — Разблокируй свой телефон и дай мне, — он задумывается на мгновение, затем добавляет. — Пожалуйста. — телефон был передан с небольшим удивлением, но абсолютно без суеты. Хитоши добавил себя в список контактов Каминари и отправил себе текстовое сообщение, прежде чем вернуть его в карман рюкзака, из которого Каминари вытащил его. Если блондин и опешил, то не говорил этого, хотя по лицу и так все было ясно и без слов. — Я напишу тебе, чтобы мы могли назначить встречу*, — дурацкое слово подобрал. Но Хитоши уже не может вернуть время вспять. Тем не менее, когда Хитоши говорит это, кончики пальцев Каминари загораются. Всего пара искр, но они точно были. Кончики пальцев Хитоши тоже покалывают. Хм. Ему придется обдумать это позже. А пока он просто поворачивается и уходит, махая через плечо рукой в знак прощания, чтобы направится к учительской, где встретится со своими отцами, чтобы, как и каждый день пойти домой. Он завернул за угол настолько тихо, что тот почти не уловил его, услышал испуганный голос Каминари. — Он… он только что сказал… свидание*?

***

Айзава Шота ненавидел все время быть правым. Большую часть времени это было удобно, особенно когда Хизаши снова пытался приготовить на кухне какое-то ужасающее чудовище, которое по идее должно быть едой. Шота всегда говорил своему мужу, что это не сработает, но Хизаши настаивал, и они всегда в конечном итоге выбрасывали все, что было приготовлено, потому что это было слишком ужасно, чтобы есть. Хизаши большую часть времени неплохо готовил, но в моменты, когда в него вселяется безумный ученый почти никогда ничего съедобного не получалось. На этот раз Шота был прав насчет своего сына. У него и раньше были подозрения, но то, что произошло на спортивном фестивале, поставило все точки над «і». Каминари Денки вышел на бой, и в то же время, когда он выпустил свой фирменный прием, Шота услышал позади себя глухой удар. Когда он повернулся, чтобы взглянуть, лицо Хитоши сжалось от боли, а после медленно расслабилось, превратившись в пустое, отстраненное выражение. Он подошел, чтобы проверить состояние своего сына, и когда всё, что он получил в ответ, была пустая улыбка и безвольный большой палец вверх, точки соединились. Даже не так, захлопнулись. Шота был абсолютно уверен, что у него появилось как минимум шесть седых волос за одну секунду, когда он понял, что родственной душой Хитоши был никто иной, как Каминари Денки. И только после того, как фестиваль закончился, и он оказался дома, свернувшись калачиком в постели, рядом возле него храпел Хизаши, а у ног свернулась полосатая кошка, он задумался, что это могло значить. Хитоши постоянно испытывал боль. Ему было трудно нормально видеть и слышать, во время сильных мигреней, и также он много говорил о том, как иногда ему физически больно сидеть на месте в классе. Это повлияло на всю его жизнь, до такой степени, что он не мог встать с постели до поздней ночи. Эти чувства исходили от Каминари. Каминари, который ерзал в классе, с трудом мог сосредоточиться или поддерживать зрительный контакт. Каминари, который много работал, но его оценки все еще ухудшались. Каминари, который всегда слишком горел желанием поджариться во время тренировок. Но светловолосый студент ни разу не пропустил ни дня и даже не вышел в туалет за все время, пока был в классе Шоты. В досье Каминари говорилось, что ему поставили диагноз СДВГ*, но не было никаких других предпосылок к тому, что это все настолько серьёзно. Хитоши ни в коем случае не был хилым или слабым. Со стороны Шоты и Хизаши потребовалось много усилий, чтобы убедить его в том, что прислушиваться к потребностям своего тела — нормально, потому что их сын в какой-то момент научился скрывать это. Однако через достаточно долгое время они наконец заставили Хитоши честно рассказать о своей боли в любой день, отдохнуть или сделать шаг назад, когда становилось плохо. Зная это, Шота пришел к выводу, что у Каминари не было никакой реальной системы поддержки, потому что, если бы он был, это можно было бы заметить намного раньше. Это осознание долго не могло сложится в его голове. Каждый раз, когда он видел, как Каминари общается с другими учениками, смеялся, шутил или говорил без остановки. Но за пару дней, когда он начал уделять больше внимания мальчику, Шота заметил несколько вещей: 1. Каминари редко позволял себе искренне улыбаться; 2. Друзья Каминари обычно шутят за его счет; 3. Он никогда не говорил о себе ни разу в своей болтовне; 4. Большинство прозвищ Каминари было уколом его интеллекта. Это были не единственные вещи, которые успел заметить Шота, во время свой «слежки». Расспросы других учителей о его успехах прошли, так как и он и ожидал. Худшие оценки Каминари были в классах, в которых основное внимание уделялось чтению или длинным лекциям, а лучшие в более интерактивных классах, где он мог говорить или заниматся физическими активностями. Беседа с Хизаши показала, что Каминари преуспел и в английском, быстро улавливал вопросы и охотно участвовал в обсуждениях в классе. Хитоши упоминал, что утром ему всегда было хуже всего, а затем значительно легче, ближе ко второй половине школьного дня. Во второй половине дня обычно проходила боевая подготовка, и, конечно же, Каминари всегда был более серьёзен, когда приходило время двигаться, сражаться и использовать свою причуду. Он меньше трясся, его внимание рассеивалось реже, а улыбки были шире, его работоспособность и рост в этой области продолжал только расти. Еще одна неприятная вещь, которую он заметил, заключалась в том, как часто Каминари удавалось выгореть прямо в конце тренировки, даже если он не прикладывал к этому много усилий. Обычно этого не достаточно, чтобы полностью выгореть, но достаточно, чтобы вывести его из обычного игривого и громкого характера в послушный и тихий, с сонно опущенными глазами. Шота вспомнил, как Хитоши говорил, что всегда чувствовал себя истощенным после того, как его вторая половинка использовала то, как он предполагал, было большим приливом силы — ему нравились эти моменты, ведь после этого ему становилось лучше, как будто он не был настолько наполнен, чтобы взорваться, как обычно. Теперь это имело смысл, когда Шота активно размышлял над этим. Он всегда предполагал, что Каминари вытягивает использованное электричество из воздуха или земли и достигает своего предела, когда слишком много электричества проходит через его тело одновременно. Теперь это было больше похоже на то, что Каминари на самом деле сам генерировал электричество и хранил его внутри своего тела. И когда достигал предела того, сколько физически могло содержаться в нём, тело Каминари все еще пыталось сделать как можно больше. Он просто не расходовал энергию так быстро, как она создавалась, даже близко. Все это было поводом для беспокойства и вмешательства. Единственная проблема заключалась в том, что Шота на самом деле не должен был знать об этом. По-прежнему оставалась небольшая вероятность, что он действительно ошибался в отношении родственной души Хитоши, и, если это так, он не хотел причинять никакой боли сыну. Шота решил, что вмешается, как только Хитоши начнет что-то осознавать. Хитоши иногда был рассеян, но он не сможет долго игнорировать признаки того, что они были в одном классе и регулярно использовали свои причуды рядом друг с другом. Его решение подождать длилось до тех пор, пока Шота не позвонил родителям Каминари. Это была стандартная процедура, он делал так со всеми родителями его учеников. Ему это не особо нравилось, но важно было информировать их об успехах детей в течение недели стажировки. Каминари был одним из последних в его списке и, безусловно, одним из самых мучительных. — Резиденция Каминари, могу я спросить, как вас зовут и с кем вы пытаетесь связаться? — голос, ответивший на звонок, был… ну, неприятным мягко говоря, но, по крайней мере, клинически вежливым. — Айзава Шота. Я звоню, чтобы поговорить с родителями Каминари Денки о его успехах в школе, — ответил он, чувствуя себя так, как будто позвонил в какую-то компанию, а не в дом. — Подождите, пока я переведу ваш звонок, — это действительно закрепило его домыслы. У Каминари явно был кто-то нанят, чтобы заниматься такими вещами, а это могло значит только то, что Денки был из очень обеспеченной семьи. Даже его звонки домой к родителям Тодороки и Яоёродзу так не проверялись. Линия на мгновение затихла, а затем после нескольких гудков её сняли. — Давайте закончим это по-быстрому. У меня встреча через пятнадцать минут, — говорит хриплый голос на другом конце провода. В голове Шоты красным цветом горел сигнал тревоги, но он подавил в себе это чувство и продолжил, как и с любими другими родителем. — Меня зовут Айзава Шота, я классный руководитель вашего сына в UA. Этот звонок предназначен только для того, чтобы сообщить вам о успехах вашего сына после стажировки на прошлой неделе. Я уверен, Вы будете счастливы узнать, что… — Послушайте… Айзава-сан, верно? — голос прерывает Шоту еще до того, как он успевает вступить в подготовленную им болтовню, и не ждет подтверждения, прежде чем продолжить. — Откровенно говоря, если вы не звоните мне, чтобы сказать, что мой сын-идиот каким-то образом добился успеха в своем классе, мне неинтересно слышать о том бессмысленном мусоре, который он творит в этой бесполезной школе. Не связывайтесь со мной снова, если это не так. Я гарантирую, что мы больше не будем разговаривать друг с другом. — и мужчина засмеялся, как будто это было действительно смешно, и повесил трубку. Окей, ладно. У Каминари не было поддержки в школе, и, скорее всего, и дома, если судить по фигуре отца. Родителя в Шоте тошнило от того, как этот мужчина говорил о своем собственном сыне. Учитель в Шоте знал, что сейчас все должно измениться. Однажды после занятий он попросил Каминари остаться на несколько минут. Когда все вышли, и в классе остались только он сам и электрический блондин, Шота заговорил. — Я не буду тебя ругать, — начал он и увидел, как выражение жалкого страха, появившееся в глазах Каминари, превратилось в простое замешательство. — Я не? Я имею в виду… Не поймите меня неправильно! Я рад, что у меня нет проблем, но, ммм, что… тогда? — Каминари моргнул пару раз, обеими руками сжимая ремень рюкзака, перекинутый через одно плечо, до побеления костяшек, он явно все еще нервничал. Шота глубоко вздохнул, пытаясь выдохнуть как можно тише. Он должен был тщательно подбирать слова. Как бы он ни хотел выложить все свои карты на стол, это было бы нарушением конфиденциальности как Каминари так и нарушением доверия Хитоши. — Я заметил, что тебе трудно сконцентрировать внимание в классе на чём-то одном, Каминари, — он изо всех сил пытался интонировать свои слова так, чтобы они звучало как простое изложение факта, а не обвинение, но он замечает, что глаза Каминари все немного расширяются от беспокойства. Он спешит продолжить. — Из твоего профайла я знаю, что у тебя СДВГ, и знаю, что в таких случаях бывает трудно сидеть на стандартных занятиях. — Каминари нерешительно кивнул, но все же. Теперь он смотрел вниз, следя за своими ногами. Шота продолжил. — Если я могу чем-то помочь тебе, все, что нужно сделать — спросить. Если ты не знаешь, что могло бы помочь, мы можем сесть вместе и разобраться в этом. Я также могу поговорить с другими твоими учителями, чтобы ты получил помощь и на других уроках, кроме моего. Глаза мальчика каким-то образом стали еще больше, но Шота видит, как в них мерцает какая-то нервная надежда. — Учитель Айзава, разве это не обман? Например, лишнее? Никто из других учеников класса не получает дополнительной помощи. Это был знакомый разговор. У Шоты был такой же с Хитоши, за пару дней до того, как он вступил в UA. — Во-первых, ты ошибаешься. В каждом классе есть по крайней мере один ученик — да, в каждом классе, я не ошибся, — повторяет он, когда Каминари от удивления фыркает, — которым требуется больше внимания, чтобы они имели возможность начинать на том же уровне, что и их сверстники. Ты не начинал на равных со своими одноклассниками, поэтому имеешь дело с тем, что им не нужно. Как бы то ни было, они получают больше пользы от занятий, чем ты, хотя это и не твоя вина, поэтому я хотел бы помочь исправить это. Боже, Шота, ты так отвратительно подбираешь слова. Он надеялся, что помогает и не делает больно мальчишке. Каминари все еще стоял там, застывший, глядя на него широко раскрытыми глазами. Шота дал ему время на осмысление его слов, а затем вспомнил, что он сказал Хитоши, что наконец заставило его согласиться и успокоится. — Ты заслуживаешь шанса на успех так же, как и все здесь, и нет причин, по которым тебе нужно работать для этого больше, чем кому-то другому, — он ожидал, что этот разговор будет немного эмоциональным для его ученика, но и представить не мог, что Каминари опустится на ближайшую парту и растворится в слезах. Шота не знал, что с этим делать, поэтому замолчал и остановился рядом с плачущим подростком и неловко поглаживал его по плечу, пока тот не успокоился. В какой-то момент Каминари со слезами на глазах пробормотал обещание, что не скажет остальному классу, что вы на самом деле хороший, учитель Айзава, из-за чего Шота фыркнул. В конце концов, слезы прошли, и Каминари поднял голову и вытер лицо, явно смущенный своей вспышкой из слёз. — Может… Вы сможете мне помочь, знаете… разобраться? Шота кивнул и схватил блокнот, чтобы записывать некоторые идеи. Через несколько минут у них был не плохой список вещей, которые можно было попробовать, поскольку Каминари не знал, что именно сработает в его ситуации. Шота заверил мальчишку, что это нормально, не стоит торопится, чтобы понять, и не строил себе воздушных замков о том, что сразу узнает, что может помочь. Когда его ученик повернулся, чтобы уйти после того, как они закончили, Шота остановил его, сказав: — Еще кое-что, Каминари, — светловолосый мальчик остановился и обернулся, его взгляд был далеко не таким нервным, как в начале их разговора. — Есть ли причина, по которой ты истощаешь себя почти каждый день перед окончанием тренировки, даже если в этом нет реальной необходимости? Реакция, которую он получил была не та, на которую он надеялся, Шота не мог не расстроиться от того, что одного разговора по душам с Каминари было недостаточно, чтобы полностью завоевать его доверие. Каминари только рассмеялся с той улыбкой, которую он дарил своим друзьям, не искренней, и перекинул вторую лямку своего рюкзака на другое плечо, когда повернулся, чтобы уйти. — Ах это? Я просто иногда люблю расслабляться, понимаете? Когда-нибудь упрямые подростки станут причиной смерти Айзавы Шоты. Вероятно, когда-нибудь очень скоро.

***

Денки был уверен, что мир сходит с ума — а может быть, это он. Его разговор с Айзавой был неожиданным и тревожным, но он не мог не радоваться тому, что это произошло. Ну, а еще он немного опешил, много, если точнее. Это был первый раз, когда кто-то сказал ему подобное и это было так же освежающе, сколь и устрашающе. Он никогда не думал, что идея заслужить что-то будет тем, чему парень будет так яро сопротивляется. Его разум представлял собой хаотичный беспорядок из двух противоположных мыслей: я хочу быть лучше, чем кто-либо другой, без какого-либо костыля, и я так устал работать в пять раз тяжелее, чтобы быть вдвое лучше, чем кто-либо другой. Каминари еще не был уверен, какая мысль в итоге победит, но он точно знал, что устал, и это придало второй мысли немного уличного доверия в его сознании. А потом был Шинсо. Мысль о том, что Шинсо все еще был готов поговорить с ним после той катастрофы во время их первого разговора, больше походила на галюцинацию из-за отсутствия сна, чем на реальную жизнь. В любом случае он не собирался жаловаться, тем более теперь в его списке контактов было имя Шинсо. Его гораздо больше беспокоил холодный гнев, который обрушился на него, когда он спросил об этом шраме, но, похоже, Шинсо на самом деле не злился на него. Однако сначала его это очень задело и заставило Денки думать, что для него это не очень приятная история. Он больше не будет спрашивать. Если Шинсо захочет рассказать ему об этом в будущем, он это сделает. Еще одно доказательство надвигающегося психологического срыва происходит через два дня, когда он получает сообщение от Шинсо прямо перед тем, как лечь спать. шинсо (23:52): эй, ты занят после школы завтра? Если бы его родители не спали, Денки точно заверещал бы на весь дом.

вы (23:53):

Не совсем, если не считать, что я отчаянно буду пытаться вдолбить математические уравнения в свой череп.

шинсо (23:55): Я, наверное, смогу тебе с этим помочь. На самом деле неплохо разбираюсь в математике. Английский, наверное, это тот предмет, в котором я хуже всего.

вы (23:56):

Это было бы потрясающе, да! Я думал, что мне показалось, что мик-сенсея, смотрел на тебя с убийственным взглядом на уроке. Я могу помочь с этим, если хочешь. Английский — мой лучший предмет!!!

шинсо (23:58): Это идеальное совпадение. Тогда встретимся после уроков. Хорошо?

вы (23:58):

Да! Просто превосходно!

шинсо (12:01): Отлично. тогда увидимся, Каминари

вы (12:02):

Увидимся! теперь иди спать >.>

шинсо (12:02): Заставь меня. Если Денки еще не считался сумасшедшим, он уверен, что скоро станет.

***

Этим утром он загнал своих отцов на кухню, стараясь поймать их перед тем, как Шота выпьет кофе, чтобы сообщить, что собирается привести друга, чтобы позаниматься после школы, и попросил их найти себе занятие. Не приходить домой по крайней мере до семи часов, пожалуйста, и спасибо. Двое мужчин посмотрели на свои одинаковые кружки с отпечатками лап и согласились, как и предполагал Хитоши, поскольку он впервые приводил кого-либо домой. — Хотя, — прокомментировал Хизаши, постукивая пальцем по подбородку, — я не уверен, зачем тебе нужно, чтобы мы ушли, для того чтобы ты мог учиться. Хитоши только бросил на него испепеляющий взгляд и сказал: — Ты слишком громкий, — из-за чего Хизаши громко заскулил, а Шота фыркнул в свой кофе, ну, по крайней мере, на этом их разговор был окончен. Он не забыл написать Каминари с утра, напомнив ему взять с собой сменную одежду, если он не хочет сидеть в неудобной школьной форме, и получил в ответ длинную очередь из смайликов, которые, как он решил, были подтверждением. Когда в конце школьного дня прозвенел звонок, сердце Хитоши подпрыгнуло к горлу и осталось там. Хоть это и была его идея: учиться с Каминари, но это не значит, что он вообще не нервничал по этому поводу. Но нервы ни в коем случае не станут для него преградой, поэтому он встал, закинул рюкзак на одно плечо и направился к парте Каминари. — Эй, ты готов? — спросил он. — Ага! — Каминари ответил немедленно. Он схватил и свой портфель, но розовая рука зацепилась за один из ремней и помешала ему повесить его на спину. — Ого, эй! — Ашидо вскрикнула, в её глазах была заметна малая доля насмешки, если так можно сказать. — Ты теперь с Шинсо тусуешься? Что, ты теперь слишком хорош для нас? Хитоши подавил стон, когда глаза людей, все еще находившихся в классе, обратились на них двоих, а те, что остались, были в основном из группы, которую как он слышал, называли «Бакусквад» или что-то в этом роде. Каминари пытался оторвать пальцы Ашидо от своего рюкзака пока отвечал. — Нет! То есть, нет, я не слишком хорош для вас, я просто… Шинсо и я собираемся учиться. Он хорошо разбирается в математике, а я — нет, и на следующей неделе мы будем сдавать тест, так что… — Вот дерьмо, а ты прав, — сказал Серо. — Может, мне пойти с тобой, мне нужно… — Я не помню, чтобы тебя приглашали, — перебил Хитоши. «Может быть, я немного переборщил» — понял он, когда увидел складку между нахмуренными бровями Серо, и попытался исправить свое утверждение. — Может быть, в следующий раз, извини. Хитоши наблюдал, как Каминари бросил на своих друзей извиняющий взгляд перед уходом. Выйдя из класса, Каминари отделился и пошел другим путем по коридору, прежде чем Хитоши поймал его за рукав и нахмурился. — Куда ты собираешься? — Иду в туалет переодеться? — Каминари повернулся и смущенно склонил голову. — Ничего страшного, ты можешь переодеться, когда мы доберемся до меня. — предложил Хитоши, отпуская его рукав. — Я-ты- к тебе?! — рубашка блондина была очень милой. — Ага, это нормально? Я подумал, что это будет лучше, чем где-либо в общественном месте. Не так много отвлекающих факторов. К тому же я живу недалеко, так что это должно быть удобно, наверное. — Хитоши пожал плечами и наклонил голову, внезапно почувствовав себя немного смущенным из-за выбора места встречи. — Верно, верно, — ответил Каминари, шагая рядом с ним. Когда они вышли из школы, на несколько минут стало тихо, и Хитоши обнаружил, что автоматически держит Каминари за рукав, когда они дошли до главных ворот школы. Он даже не заметил, что сделал это, пока не увидел, что лицо собеседника немного покраснело. — Извини, — пробормотал Хитоши. — Я не хотел просто... ага. И мне очень жаль, что я огрызнулся и на твоего друга. — Простить по обеим причинам, легко. Особенно, ммм. Спасибо, что не позволил им пойти с нами. Они мои друзья, но с ними действительно трудно учиться. Кто-то всегда говорит, играет музыка, и это просто… ну, понимаешь. Делать это весьма сложно. Если они со мной, я ничего не могу запомнить, — нос Каминари мило сморщился, а сердце Хитоши болезненно сжалось. — Тогда не учись с ними, — сказал Хитоши, нахмурив брови. — Если у тебя с ними не получается, то не стоит. Раз они твои друзья, то должны понять, почему ты учишься с кем-то еще или в одиночестве. — Они просто беспокоятся, что, если их не будет рядом, то я вообще не буду учиться. — Хитоши повесил сумку на плечо. Его дневное затишье постепенно исчезало, и голова начинала потихоньку болеть. Он знал по опыту, что примерно через два часа будет мигрень. — Это правда? — просто спрашивает он. — Что ты имеешь в виду? — Это правда, что ты без них не учишься? — повторяет Хитоши, нисколько не обеспокоенный необходимостью прояснения вопроса. Каминари заколебался, а затем покачал головой. — Ну нет. Я обычно «учусь» с ними, а затем иду домой и снова учусь, столько же или больше. Обычно больше. — Для меня это звучит так, как будто ты тратишь свое ценное время не на то чтобы учиться, а ради того, чтобы они могли почувствовать свою нужность, «помогая» тебе в учёбе. — Хитоши молится всем богам в которых он не верит, лишь бы это не звучало грубо. — Если ты хочешь проводить время с ними, проводи, но не позволяй им ходить вокруг тебя, как курицам-наседкам по поводу учебы. Скажи им, что ценишь, но они не помогают. Или, может быть, сказать им, что что-то нужно изменить, чтобы это действительно тебе помогло. Закончив то, что он считает настоящим монологом, Хитоши отпирает входную дверь квартиры, в которую они только что прибыли. Каминари молчит, пока они входят, оба снимают обувь у двери. — Я собираюсь переодеться очень быстро, ты можешь воспользоваться ванной, которая находится в конце коридора, если тоже хочешь переодеться, — предлагает Хитоши, указывая на правильную дверь, прежде чем отправиться в свою комнату. Он быстро переодевается из школьной формы в простой ансамбль из серых спортивных штанов и черной футболки. Когда он возвращается, Каминари выходит из ванной, теперь одетый не в школьную форму, а в темно-синие джоггеры и поношенную ярко-желтую толстовку с изображением пикачу. Хитоши демонстративно предпочитает не думать о том, как мило выглядит блондин, даже плавая в плотной, почти неоновой ткани. В тандеме они начинают размещать на кухонном столе все необходимое для занятий. Хитоши также готовит закуски. Он всегда голоден когда приходит после школы, поэтому полагает, что Каминари тоже может чувствовать голод. Как только они оба сели на свои рабочие места, Каминари протягивает руку и тычет Хитоши своим мизинцем, искра прыгает между их кожей в точке соприкосновения, удивляя их обоих. — П-прости! Извини, я… такое случается иногда, надеюсь, я не сделал тебе больно. — Нет, все в порядке, не беспокойся об этом, — Хитоши тихонько смеется и качает головой. — Я хотел сказать, я… думаю, что приму твой совет. Поговорить с ними, понимаешь? В последнее время ты не первый, кто говорит мне, что я должен говорить о том, что мне нужно, — голос Каминари был мягче, чем когда-либо мог слышать Хитоши, и это заставляет его немного растаять. Да, это действительно конец. Он влюбился. — Могу я… также спросить, где твои родители? — блондин, с любопытством наклонил голову. — О, ммм, — красноречиво начинает Хитоши. — Они придут позже. Прямо сейчас у нас есть время. — Хитоши зачарованно наблюдает, как щеки Каминари медленно краснеют, и он пищит: — Да, хорошо, круто, да. После этого они подхватывают какой-то понятный только им ритм. Хитоши проводит первый час, помогая с математикой Каминари, и испытывает легкий самодовольный трепет, когда кажется, что это действительно работает. Хитоши всегда хорошо разбирался в математике, у него всегда получалось лучше, когда он разбирал примеры по своему способу, а не пытался следовать тому, что им пытался вложить учитель. Его методы несколько обходные, но это не имеет большого смысла, ведь он все равно находит правильные ответы почти каждый раз. Судя по всему, его методы работают и для Каминари, потому что после нескольких минут объяснения тайных техник решения, блондин понял, что тому не нужно столько указаний, чтобы добраться до конечной цели. Следующий час — английский. На этот раз ему помогает Каминари, указывая на закономерности и сходства таким образом, чтобы это имело смысл и для мозга Хитоши. Где-то примерно в середине они сидят друг напротив друга и едят горсть попкорна, занимаясь. Хитоши вообще было запрещено говорить по-японски, во время урока и каждый раз, когда он ошибался, в наказание получал кусок попкорна в лицо. Это быстро превратилось другую игру, где Каминари награждает Хитоши за правильные ответы и хорошую структуру предложения брошенным попкорном, в то время, как Хитоши пытается поймать его ртом и смеется каждый раз, когда ему это не удается, почти всегда. Сейчас, голова Хитоши невыносимо болела из-за мигрени, поэтому, когда они оставляют английский, чтобы попытаться поработать над остальной домашней работой, ему трудно сосредоточиться. Он отвечает на пару вопросов, имеющих историческую ценность, прежде чем опуститься лбом на тетрадку с тихим ворчанием. Он не мог точно выполнять свою работу, когда слова на странице превращались в алфавитный суп. Он чувствует пару ударов по макушке, и когда поднимает взгляд и видит (очень милое) обеспокоенное лицо, смотрящее на него с другой стороны стола. — Шинсо? Ты в порядке? — спрашивает Каминари. Шинсо кажется, слышит легкое напряжение в голосе собеседника, но в его ушах так звенит, так что он, вероятно, просто воображает себе всякие вещи. — Да, я в порядке. Я в порядке. У меня болит голова просто, — это, конечно, преуменьшение, но Хитоши на самом деле не хочет обсуждать свои головокружительные мигрени со своим крашем. — У вас есть аспирин или что-то типо этого? У меня может быть в сумке, если… — Каминари уже начал копаться в своем рюкзаке, как Хитоши прерывал его. — Нет, это не… Ммм. Я действительно не могу ничего принять. Это не работает, потому что это… знаешь ли. Не из-за меня, — щеки Хитоши краснеют, и он прочищает горло, откашливаясь в рукав. Странно думать о родственной душе, когда он уже так заинтересован в Каминари. И он считает себя немного сумасшедшим, когда видит, что лицо Каминари чуть-чуть осунулось. Может быть, это просто потому, что Хитоши ничего не может поделать со своими головными болями? Ему следует спросить об этом позже. Может быть. — О, я-я понимаю, — говорит блондин, а после молчит секунду, прежде чем оживиться. — Знаешь, вообще-то, я думаю, что от сидения во всех этих учебников у меня тоже заболела голова. Ты хочешь заняться чем-нибудь еще? Или я могу… я могу пойти домой. — Нет! — Хитоши говорит, слишком быстро, чтобы не вызывать подозрений. — Я имею в виду, нет, пока не уходи домой. Мы можем найти, чем заняться. — обычно он свернулся бы калачиком в постели прямо сейчас, молясь о каком-то облегчении, но он полон решимости не тратить впустую благословенное время наедине с Каминари, и плевать будь то мигрень или нет. Подробности о том, как именно они оказались рядом на кровати Хитоши, раскрашивая раскраски и слушая музыку, ускользают от него, но он определенно не собирается жаловаться, особенно когда плечо Каминари прижимается к нему, наклоняясь, чтобы сообщить о своем прогрессе. По-видимому, есть причина, по которой слон, которого он раскрашивает, синий и зеленый, а другой — красный и желтый, но, честно говоря, Хитоши забыл предысторию пять минут назад. Он просто был счастлив слушать лепет Каминари. Хитоши не такой разговорчивый, как блондин, но в то же время он не чувствует никакого давления, переодически вставляя свои реплики. Каминари, кажется, доволен, просто выливает на него поток своего сознания и это одновременно слегка забавно и в тоже время невероятно приятно слушать. Когда раскраска исчерпывает свою способность быть интересной, Хитоши даёт обещание, что работа Каминари обязательно займет почетное место на холодильнике. И в конечном итоге они соскользнули с кровати, так что их ноги свисали сбоку, а они просто разговаривали обо всем. Это не так, как раньше, когда Каминари просто говорил каждую мелочь, приходящую в голову. На этот раз они уделяют друг другу внимание, и Хитоши прекрасно видит, как Каминари нежно прижимает к себе руку, поскольку они расположились настолько близко друг к другу, что была видна каждая мелочь, но ни один из них не чувствовал себя неловко и не пытался ускользнуть. — Я просто волнуюсь, понимаешь? Что, если я сделал неправильный выбор? Что, если я на самом деле не создан, чтобы быть героем? Я имею в виду, что у меня даже не было шансов в матче с Шиодзаки на спортивном фестивале. Я думаю, это заставило меня усомниться в себе, — говорит Каминари. Хитоши хмурится и поворачивается на бок, подпирая голову локтем, чтобы смотреть на Каминари более пристально. Он не видел матча в реальности, слишком был занятый тем, что Шота тащил его в лазарет, но потом просмотрел запись, сделанную в тот день. — Ни за что, — говорит он, немного покачивая головой. — Ты буквально создан для того, чтобы быть героем. Ты переломил ход всего кавалерийского сражения. То, что ее причуда сводила на нет твою, не означает, что ты совсем ни на что не годен для этого. Это значит, что ты должен научиться защищаться, если твоя причуда бесполезна в некоторых ситуациях. И… может, не жарить себя первым делом, — Хитоши улыбается ему, а Каминари смеется. «Как приятно видеть его таким расслабленным» — думает Хитоши. А потом осознает о том, как легко было бы к такому привыкнуть. Сидеть вместе, тихо разговаривать о вещах, которые для них важны. Раскрашивать. Было приятно даже учиться вместе. Ему просто нравится находиться рядом с Каминари. — Хэй, Шинсо… — Хитоши. — Хм? — Тебе следует называть меня Хитоши, — он краснеет и откашливается. Золотые глаза Каминари загораются, и, вау, какой же он красивый. Хитоши еле сдерживается. Блондин меняет позу, отражая Хитоши, и внезапно оказывается так близко, что Хитоши не может нормально дышать. — Я буду называть тебя Хитоши, если ты будешь называть меня Денки, — мягким голосом отвечает Каминари с таким выражением лица, которое Хитоши не знает, как перевести. Поэтому просто говорит: — Хорошо. — и он не понял, как расстояние между ними стало меньше, но был уверен, что будет помнить то, что произойдет дальше, всю оставшуюся жизнь. Он находится менее чем в дюйме от того, чтобы буквально поцеловать своего возлюбленного, когда слышит, как хлопает входная дверь. Глаза Каминари комично расширяются, и Хитоши уверен, что его глаза сейчас точно такие же, и они внезапно отскакивают друг от друга с чрезвычайно красными щеками. В отчаянии Хитоши проверяет время на своем телефоне. Семь тридцать. Его родители пришли домой. Дерьмо.