Hunger

Часы на стене тикают вместе с медленным писком аппаратов, подключённых к телу человека в постели. Это спокойный обнадёживающий ритм, рассказывающий о проходящем времени и благословенном течении жизни. Он отвлекает от тревожного вида трубок и бинтов, от слишком тихого прерывистого дыхания, от подрагивающих движений худой груди Даби. Это знакомые Кейго знаки, он уже всё это видел. Он помнит, как нежный писк аппарата становился всё тише и реже. Как смотрел на то, как песчаного цвета крылья его матери обвились вокруг её хрупкого тела, когда несметное число медсестёр и докторов столпились вокруг неё. Затем, после одной длинной ноты, его вытолкнули в коридор, где он смотрел на тикающие часы и течение времени, несмотря на то что оно уже остановилось в соседней комнате. Кейго помнит, как обещал себе в тот момент, что такого больше не произойдёт. Что он сможет спасти всех. Как иронично, что он нарушает это обещание под звуки тех же больничных аппаратов. Кейго скользит глубже в кресло, обвивая руками живот, урчащий после двадцати часов без еды, но он закрывает на это глаза. Он не может уйти, не раньше, как Даби очнётся. Доктора сказали, что у него травмы тяжёлой степени, усугублённые его состоянием здоровья. Он сильно ударился головой об стену и будет растерян, когда придёт в сознание. И, скорее всего, напуган. Кейго сказал себе, что останется, «до конца», но он без понятия, что это значит на самом деле. Это что-то, что говорят люди в фильмах или у которых были отношения. Но то, что случилось между ними двумя, нельзя описать так. И всё же, он здесь. Медлит, как идиот. Его мышцы болят от полёта до больницы, и голова начинает тяжелеть. Он устал, но ничего нового, он устал ещё много лет назад. У него есть жизни, которые нужно спасти, страна, которую нужно защитить от тех, кого считают злодеями. У него есть репутация, которую нужно поддерживать, и Комиссия, которой нужно угодить, и кумир, с которым ему нужно обсудить недавние истины. Так много всего нависло над его головой, так много предстоит сделать, и всё, чего действительно хочет Кейго, – это перемотать время вспять и вернуться в один из тех ленивых дней, когда Даби лежал, посапывая в его руках. Тогда всё казалось таким мирным. Теперь это почти кажется вымыслом, мечтой. Чем-то лёгким, едва заметным за веками. Даби выглядит ужасно. В больничной рубашке он выглядит ещё меньше, кажется, что его кожа так натянута на кости, что её может лопнуть одно нежное прикосновение. Небольшие кусочки неповреждённой кожи покрыты синяками, а кожа вокруг шрамов содрана пламенем. Его ноги туго перевязаны под тонким одеялом, они ранены перьями Кейго. Врач выглядел оптимистично относительно способности использовать их снова, хотя, конечно, с добавленной оговоркой «но нам придётся подождать и посмотреть». Кейго попросил больше не говорить о ранах после этого, его тошнило от стыда. Его рот пылает, и язык болит от кислого прилива желчи. Люди гибнут в игре героев и злодеев, и они оба решили играть. Это то, чем Кейго должен утешиться, чтобы вина за то, что он сделал, полностью не поглотила его. Он пытается быть хорошим человеком, но самому Богу неизвестно, что это значит. Часы отбивают два. Кейго наклоняется вперёд, упираясь локтями на колени, и прижимает лицо к ладоням. Его крылья колеблются за спиной. Даби должен проснуться до четырёх. В четыре его будут перевозить в другую больницу, более охраняемую, тюремную. Это была собственная рекомендация Кейго, поступить так. Он видел то, на что способен Даби даже от малейшей провокации. Он старается оправдать и это. Это к лучшему, думает он. Так будет безопаснее и Даби, и окружающим. Ему никто не навредит, он никому не навредит – так будет лучше. Первый звонок с этим запросом был в Комиссию. Второй звонок до сих пор тяжким грузом лежит у него на плечах, он до сих пор не уверен, поступил ли правильно. Набирать этот номер было злобой, злобой и чувством вины за героя, которому он позволил сгореть, даже не моргнув. Возможно, какая-то отвратительная его часть хочет, чтобы Даби страдал не только за все мёртвые души, которые он оставил после себя, но и за пороки в его собственной душе. Это месть, он это понимает, но Кейго несовершенен, и он готов смириться со своими слабостями. Он запрокидывает голову и обнимает себя одним крылом. Его глаза закрываются. Он дышит. И часы продолжают тикать. Кейго мечтает о падении. Что будет хуже: путь вниз или момент удара. По крайней мере, в этом есть конечная цель, точка невозврата, к которой можно устремиться, в отличие от слепого бесконечного тик-так, тик-так, тик-так… Тихий скрежет отвлекает его от мыслей. Когда он открывает глаза, он видит, что Даби очнулся и медленно моргает. Его веки тяжело двигаются из-за успокоительных, и движения заторможены. Растерянность на его лице заставляет сердце Кейго сжаться, и ещё сильнее, когда Даби пытается протянуть к нему руку, но замечает подавляющие причуду наручники, приковывающие его запястья к поручням кровати. Его взгляд снова перемещается туда, где сидит Кейго. Даби открывает рот, чтобы что-то сказать, но ему явно трудно из-за смешения лекарств и отравления дымом. Его губы двигаются, но не издают звука. Легко определить, что он пытается сказать. Почему? Это сложный вопрос, слишком запутанный и требующий большого количества сил, чтобы Кейго даже задумался над ним. Он сглатывает комок, застрявший в горле, и встаёт. Даби болезненно стонет и пытается потянуть за наручник на правой руке, но он так слаб, что почти не двигается. Он задыхается, когда металл трётся о свежие ожоги под повязками на его запястьях. Живот Кейго сжимается, и его голос становится выше из-за эмоций, душивших его сердце. — Я… Он замолкает. Он замолкает, потому что не собирается извиняться за содеянное. Это было глупо, пытаться полюбить человека, который давно сжёг в себе возможность ответить взаимностью. Кейго проглатывает последние печали и открывает глаза, пристально смотря на обожжённого мужчину, прикованного к больничной койке. На его лице жалкое выражение, его губы шевелятся, будто он пытается что-то сказать. Даби хрипит, неразборчиво кашляя. Его хрупкие пальцы вцепились в простыню, прикрывающую живот, и он снова кашляет, его дыхание срывается через лёгкие. — Лжец, — хрипит Даби. Кейго сглатывает. Как будто этот хрупкий человек может ему что-то сделать. Он чувствует, как его лицо краснеет от гнева, укол тепла в уголках глаз. Ему не нужно прощаться. Ему не нужен поцелуй на прощание. Иногда вещи просто заканчиваются. Без величественности, без номера на бис перед тем, как опускается занавес. Иногда счастье наступает от расставания, нежели от того, что люди остаются вместе. Иногда счастье не наступает вовсе. Это всё – бросок игральной кости. — Доктора будут присматривать за тобой, — бормочет он, забирая визор со столика, — и… и герои придут. Другие герои. Даби прищуривает глаза и закашливается в попытке прочистить горло, повреждённое дымом. — Какие г-герои? Кейго молча надевает куртку. Ему не нужно ничего говорить. Тойя уже понял, кто придёт. — Кто придёт? — хрипит Даби с глазами, вылезающими из орбит. Он начинает биться на простынях, и его дыхание становится тяжелее с каждой секундой, — какой, блять, герой, Кейго? Он тяжело вздыхает, проводит рукой по волосам и надевает очки. У Даби начинается паника, отображаемая на мониторе с сердцебиением. Наручники звенят о поручни, когда он пытается встать. — Не… — хрипит Даби, — надо. Кейго с жалостью смотрит на него, но ни слова извинений не срывается с его губ. И так он оставляет Даби позади. Предрешая его будущее. Всё, что с этого момента случится с Тодороки Тойей, уже его не касается. Он пытался, всех ему не спасти. Даже тех, кто больше всех для него значит. — Н-не ух… в-вернись, — раздаётся по больничным коридорам, — н-не уходи, ёбаный лжец! Не оставляй м-меня здесь! Его дыхание учащалось, когда он слышал отчаянные хрипы Даби и клацанье металла об металл в его попытках освободиться, но эти звуки оказываются сметены ветром, когда он расправляет крылья и взмывает в небо. Ветер свистит в ушах, когда он поднимается всё выше и выше, на самую вершину своей птичьей клетки. И в небе нет ни души, которая могла бы услышать его печальную песнь. И время идёт, всё равно, вне зависимости от него, от мужчины в больничной кровати, от грустной действительности, в которой они оказались. Время идёт и идёт, даже когда мы кричим и плачем, умоляя его остановиться или обратится вспять. Прошлое остаётся нам воспоминаниями, которые однажды померкнут. Нам приходится довольствоваться лишь настоящим, где мы неуверенно бродим, слепые, стремясь к неизвестному будущему. Время идёт и идёт, пока однажды оно не заканчивается. Однажды оно заканчивается у всех.