Незавершенные дела

      Выйти удалось не сразу, потому что на остановке маленький крючконосый человек в грязной белой чалме встал поперёк выхода и попытался впихнуть в автобус козу. Коза верещала и упиралась, мотая рогатой головой; человек тянул её за верёвку и экспрессивно ругался на незнакомом языке.       — Вход с животными запрещён! Отойдите от двери и дайте пассажирам выйти! — надрывался водитель по громкой связи, но владелец козы то ли не понимал английского, то ли плевать хотел на какие-то там правила.       — Сэр, но мне нужно выйти! Это моя остановка! — растерянно лепетала хрупкая старушка в салатовом костюме, крепко сжимавшая руками в перчатках сумочку.       Кажется, без Мстителя тут не обойтись — работка для настоящего суперсолдата.       — Разрешите? — Баки слегка коснулся плеча старушки. Та оглянулась на него, ойкнула и посторонилась.       Без лишних слов Баки обхватил человека за пояс металлической рукой и вынес из автобуса. Поставил, отряхнул и сказал:       — Без козы! Понял? И входить надо в переднюю дверь! Туда! — он для верности ткнул пальцем, потому что вообще-то был хорошим парнем, достойным членом общества и старался помочь людям. Только вот этот конкретный человек помощи не оценил. Покрепче намотав верёвку козы на руку, он смерил Баки презрительным взглядом с ног до головы и сказал на чистом английском:       — Да пошёл ты, козёл!       После чего удалился, таща за собой упирающуюся козу.       — Во что превратился Нью-Йорк... — вздохнула старушка, которая вышла из автобуса вслед за Баки. — Не думала я, что доживу до такого.       — Я тоже, леди. Я тоже.       — Но всё-таки приятно видеть, что в Нью-Йорке ещё остались джентльмены, — кокетливо заметила она, и он расплылся в улыбке. За последнее время он поднаторел в улыбках, люди перестали от них шарахаться.       — Хорошего вам дня.       — И вам, рыцарь в сияющих доспехах! — захихикала старушка.       Всё ещё улыбаясь, он свернул на Вашингтон-стрит, где улыбка с его лица пропала при виде длинной очереди, выстроившейся у католической церкви. У входа разливали еду из огромных кастрюль, люди отходили с полными картонными тарелками и устраивались за длинными деревянными столами, выставленными на тротуаре. Миновав склонившихся над тарелками людей, Баки вошёл в Отдел по делам ветеранов — девятиэтажное здание из стекла и бетона рядом с церковью. Он пришёл чуть раньше назначенного времени, поэтому ждал в прохладном холле, разглядывая испещрённые фамилиями и званиями мемориальные доски: их поставили здесь в память о военных моряках и лётчиках, что погибли после Второго Щелчка. Они исчезли с кораблей и самолётов, а когда через пять лет возвратились, то очутились либо посреди бескрайнего океана, либо на огромной высоте, где их ждала неизбежная смерть.       Да, Нью-Йорк изменился — вся Америка изменилась; изменился весь мир, который уменьшился после Первого Щелчка, а потом катастрофически увеличился снова. Тысячи людей погибли сразу после Второго Щелчка: утонули, упали с огромной высоты, умерли под колёсами автомобилей. А тем, кто вернулся и выжил, не хватало еды, одежды и лекарств; людям негде было жить и негде работать. По утрам во все магазинчики и кафе по соседству с квартирой Баки выстраивались очереди из тех, кто надеялся на поденную работу и хоть какие-то деньги — зрелище, слишком хорошо знакомое ему, выросшему во времена Великой Депрессии. И тут не мог помочь ни новый Кэп, ни остатки старых Мстителей, потому что с этой бедой нельзя было справиться, надрав кому-нибудь задницу.       Услышав знакомые быстрые шаги, он отвернулся от досок как раз вовремя, чтобы увидеть консультантку по ветеранским вопросам — высокую и смуглую Эли Смит. По её походке невозможно было догадаться, что одну ногу ей заменяет бионический протез. Лейтенант Смит шутила, что вместе с Баки вдвоём они составляют примерно одну четверть Железного Человека.       — Сержант Барнс! — последовало стремительное и крепкое рукопожатие. — Не возражаете, если мы пройдёмся? Дел много, приходится на ходу решать... По какому вопросу на этот раз? Только не просите отменить встречи с психотерапевтом — это не в моей власти.       Шагая с ней в ногу по коридору, Баки вздохнул и покачал головой:       — Я даже не надеялся. Нет, я по поводу пенсии. Обычно она приходит первого числа, а сейчас седьмое...       Ему неловко было выступать в роли просителя; он не был уверен, что заслуживает пенсию ветерана войны после всего, что натворил, но всё-таки эти выплаты были его единственным источником средств к существованию. Он знал, что ему повезло: не будь этой пенсии, пришлось бы и ему искать поденную работу, гадая, удастся ли сегодня вечером поесть или нет, как в тридцатые.       — О... — Эли остановилась и машинально запустила пальцы в густые короткие волосы; на её чётко очерченном лице появилось смущённое выражение. — Понимаете, тут такое дело... — замямлила вдруг она, обычно такая резкая и решительная.       — Меня лишили пенсии? — подсказал Баки, чтобы облегчить дело. Такой исход его бы ничуть не удивил; пожалуй, это было бы даже справедливо.       — Нет... нет, как вам в голову такое пришло, вы герой войны! — искренне возмутилась Эли. — Выплаты... задерживаются, мы приносим свои извинения. К концу месяца проблема должна решиться.       — К концу месяца... — повторил Баки, мысленно подсчитывая оставшиеся деньги. Подсчёты выходили неутешительные, если вспомнить о ценах.       — У нас есть продуктовые наборы, нужно будет только заполнить заявку. Пойдёмте в мой кабинет, я выдам бланк.       — Не стоит, — остановил её Баки, рассудив, что он пока с голоду не умирает, а лишний продуктовый набор пригодится какому-нибудь ветерану, которому нужно кормить семью. — Всё нормально.       — Спасибо, что не усложняете мне жизнь, — с явным облегчением проговорила Эли. Секунду поколебалась, оглянулась по сторонам и вдруг стремительно подалась вперёд и тихонько сказала:       — Это всё из-за пособий беженцам, то есть, переместившимся персонам. В прошлом месяце правительство объявило о выплатах для всех семей беженцев, которые официально встанут на учёт... остальное додумайте сами. И я вам этого не говорила.       Из Отдела он шёл пешком, чтобы сэкономить. В другое время прогулка по весеннему Нью-Йорку показалась бы даже приятной, но теперь её омрачали мысли, которым в голове было не место. Нечего тут раздумывать, всё это — не его дело; его дело — служить Америке, подчиняться приказам, искупать вину. Но вот недостаток свободной воли — не запретишь себе думать и сомневаться.       Поэтому щит носил Сэм: Сэм не сомневался. Он сказал, что беженцев нельзя возвращать в родные страны — и их оставили в Америке, и Америка теперь трещала по швам, потому что миллионы голодных ртов нужно было кормить, селить, учить, лечить и охранять. Многим из них было некуда возвращаться, потому что их родные страны за пять лет исчезли с лица Земли, как Заковия; многие не могли вернуться, потому что на родине их ждала голодная смерть. Какое решение тут правильное? Баки знал, что должен поддерживать Сэма, и всё-таки в глубине души шевелился червячок сомнения.       Наверное, потому что он плохой человек. Но он должен стать лучше, и к чёрту сомнения: сомневаясь в Сэме, он сомневается и в Стиве, а это непростительно.       У дома он зашёл в «Пекарню Зазу», где среди витрин с пухлыми булочками, маленьких круглых столиков под кружевными скатертями и гирлянд хозяйничала круглая чернокожая бабуля с седыми волосами, похожими на сахарную вату.       — Сержант Барнс! — обрадовалась она, сияя белоснежными зубами в улыбке. — А я как раз думала, куда вы запропастились!       — Я не могу с вами надолго разлучаться, Зазу, — ответил Баки ей в тон. — Сердце так и рвётся в вашу пекарню.       — Сердце... или желудок? — захихикала довольная Зазу.       В придачу к пирогу с мясом она завернула ему громадный кусок яблочного тарта, а когда он попытался доплатить, пообещала отлупить скалкой. Перед лицом превосходящего по силам противника Баки пришлось отступить, прижимая к груди пакет.       На ходу жуя мясной пирог — настоящий шедевр из тонкого теста с сочной начинкой — он поднимался по лестнице в квартиру. Ради экономии можно было бы научиться готовить: по телевизору постоянно крутили социальные видеоролики, призывающие почаще обедать дома — это, мол, экономичнее и полезнее, но одна мысль о готовке повергала его в уныние. В сороковые считалось, что это не мужское занятие, а у Баки были сестра и мать, которые готовить любили и умели...       На лестничной площадке вкусно пахло едой: в отличие от него, соседи вняли социальной рекламе.       Неладное он почуял, только повернув ключ в замке. Никто другой, пожалуй, не понял бы, в чём дело, но что-то было не то в повороте ключа, в звуке, с которым он повернулся.       Проблемы. Как не вовремя.       Не желая расставаться с пакетом из пекарни, Баки сунул его подмышку и вытащил из-за пояса пистолет. Буквально на миллиметр приоткрыл дверь: растяжки нет, уже хорошо...       Из квартиры доносилась музыка. Что-то джазовое, лёгкое. Кто бы ни проник в его квартиру, он не особенно скрывался.       Баки бесшумно вошёл внутрь... и замер у порога.       Человек, одетый в его штаны и футболку, как ни в чём не бывало готовил на его плите, которой до сих пор таких испытаний переживать не доводилось.       — Здравствуй, Джеймс! — приветливо сказал он, не оглядываясь и продолжая помешивать что-то в сковороде. — Ты вовремя, паста почти готова.       Террорист, который должен был сейчас находиться в самой охраняемой тюрьме мира, готовил пасту у него на кухне. А Баки-то считал, что повидал всё в этой жизни.       — Земо, — сказал он, не опуская пистолет, хоть и чувствовал себя немного глупо, целясь в человека, вооружённого только ложкой. — Какого хрена?!

***

      Баки даже не знал, с чего начать излагать свои претензии. Первое: сбежал из тюрьмы. Второе: проник в его квартиру. Третье: мылся в его душевой. Четвёртое: надел его футболку и штаны.       — Прошу прощения, — говорил тем временем Земо, — за бесцеремонное вторжение, но я рассудил, что не стоит привлекать внимание соседей, поэтому... — он с извиняющейся улыбкой развёл руками, словно просил прощения за незначительный промах — на ногу там наступил или случайно толкнул, — и продолжил шарить по кухонным шкафчикам, извлекая тарелки, кухонные приборы и даже салфетки.       Баки понятия не имел, что у него есть салфетки.       — Земо, — сказал он, — ты возвращаешься в тюрьму. Сейчас же.       — «Возвращаешься» — настоящее время, подразумевает, что действие происходит в настоящий момент, а в настоящий момент я накрываю на стол, — с очаровательной улыбкой возразил Земо, раскладывая еду по тарелкам. Несмотря на абсурдность ситуации, Баки отметил, что паста выглядит и пахнет весьма аппетитно, а подумав об этом, подумал и о том, что проголодался.       — Хватит болтать, — отрезал он, тем не менее, заглядываясь на тарелки. — Я звоню в полицию.       — Двадцать минут, Джеймс. Всё, чего я прошу...       — У тебя есть три секунды.       — Озник умер, — отстранённо сообщил Земо, заглядывая в очередной шкафчик. — У тебя есть бокалы?       — О... Твой дворецкий?       — Видимо, бокалов нет, — сделал вывод Земо, доставая подаренную Сэмом кружку с хмурой кошкой и стакан с выщербленным краем. — Не просто дворецкий. Он был как член семьи. Теперь у меня вообще никого не осталось.       — Чёрт...       Баки отложил пистолет и пакет из пекарни; секунду поколебался и сел за стол.       Откуда-то явилась бутылка, Земо разлил вино и сел напротив. Они встретились взглядами, и Баки в очередной раз подумал: у Земо на лице мало что отражается, по нему не скажешь, что этот человек недавно узнал о смерти близкого, но если кое-что знать об этой жизни, то по его взгляду всё поймёшь. Пустые глаза, страшные. Такой же взгляд, какой Баки видел иногда в зеркале.       — Соболезную, — сказал он, пробуя пасту. Такой вкусной еды он давно не ел. Спохватившись, он добавил:       — Это не значит, что я оправдываю твой побег... и как вообще ты сбежал из Рафта?! Это же тюрьма с максимальной безопасностью!       — Только американцы могли собрать в одном месте множество индивидуумов с суперспособностями и назвать это максимальной безопасностью. Кстати, пить вино из такой посуды — кощунство. Тебе стоит обзавестись бокалами, Джеймс.       — Если моя квартира не соответствует твоим баронским стандартам, можешь встать и выйти.       — Нет-нет, меня всё устраивает. Это просто дружеское пожелание.       — Мы не друзья.       — Разумеется, нет. Я бы не осмелился такое предположить, — проговорил Земо — воплощение скромности и смирения. Секунду Баки рассматривал идею бросить в него стаканом, но потом от неё отказался: другого стакана у него не было, да и в конце концов, человек только что пережил потерю, можно простить его наглость.       К тому же он вкусно готовил. Баки даже не особенно удивился: судя по тому, что он успел узнать о Земо, тот умел получать удовольствие от жизни.       — Зачем ты ко мне пришёл? Ты же не думаешь, что я тебя не сдам?       — У меня к тебе просьба, Джеймс.       Земо отложил нож и вилку; улыбка сошла с его лица, и он сделался серьёзным, а когда заговорил, голос звучал почти умоляюще.       — Помоги мне попасть на его похороны.       Баки уставился на него. Он впервые видел, чтобы тот так себя вёл — Земо казался человеком, который скорее застрелится, чем будет кого-то о чём-то просить. Видимо, и правда любил старика-дворецкого.       — Пожалуйста, — добавил Земо; кажется, у него даже голос дрогнул. — Меня будут искать, на дорогах выставят посты, будут проверять транспорт. А сержант Барнс ни у кого не вызовет подозрений. Я просто хочу... в последний раз поблагодарить старого друга.       — Ты не мог просто кому-нибудь заплатить, чтоб для тебя это организовали?       — У меня нет денег, — Земо развёл руками. — Остатки моего состояния были записаны на Озника, и теперь перейдут его семье.       Баки молчал, и из взгляда Земо постепенно уходила надежда; глаза снова сделались пустыми, тонкие губы сжались.       — Понимаю, — сказал он. — Ну что ж... звоните в полицию, сержант Барнс.       А Баки думал о Стиве.       Стив Роджерс умер за пару месяцев до заварушки с Разрушителями Флагов. Напрочь отказывался лечь в больницу, старый дуралей, — в больницах катастрофически не хватало мест, лекарств, оборудования и персонала, поэтому Стив говорил: будут, мол, возиться с развалиной вместо того, чтобы помогать молодым, кто ещё долго проживёт. Мне сто семь лет, говорил Стив Роджерс; я видел два тысячелетия и два столетия, я пожил достаточно... к тому же хочу умереть дома.       И он умер дома, тихо ушёл во сне, и Баки был рядом и держал его морщинистую, покрытую пигментными пятнами руку, а потом долго сидел в оцепенении и не мог поверить, что снова его потерял. В третий раз.       Но по крайней мере, он провожал его в последний путь, нёс его гроб, бросал горсть земли на могилу. Мёртвым всё равно, а вот живым нужен ритуал, чтобы попрощаться. Попросить прощения. Поблагодарить. И если старый дворецкий значил для Земо хотя бы на одну десятую столько же, сколько Стив значил для него...       — Я отвезу тебя на похороны.       Земо на секунду прикрыл глаза и чуть-чуть улыбнулся.