Не ищи волос на панцире черепахи и рогов на голове зайца

Смерти не чужда ирония — Цзинь Гуанъяо убеждается в этом, когда после долгих мучений в кромешной тьме оказывается в ханьши, где свет ниспадает по широким белым занавескам как водопад по скалам. Своим появлением он нарушает покой Лань Сичэня. Их взгляды пересекаются лишь на мгновение, прежде чем тот спешно уходит прочь. Цзинь Гуанъяо хватило бы оклика или гневной отповеди, чтобы снова почувствовать себя живым, но что он может противопоставить равнодушию? Лань Сичэнь выбирает стратегию избегания. Старательно не замечает Цзинь Гуанъяо, игнорирует расспросы раздраженного Лань Цижэня. Даже Лань Ванцзи ничего толком не объясняет, мастерски меняя тему разговора на их с Вэй Усянем отношения. Попытки старейшин изгнать Цзинь Гуанъяо проваливаются с треском. Причины его устойчивости к заклинаниям определить не выходит, и Лань Цижэнь локти кусает от досады. Не имея возможности существенно повлиять на ситуацию, он начинает добавлять на Стену Послушания новые правила после той тысячи, что придумал специально для Вэй Усяня. Часть из них звучит странно, а некоторые и вовсе находятся за гранью добра и зла. Но по абсурдности вряд ли что-то сравнится с самым первым из них: «Призраки на территории ордена строго запрещены». (Словно их можно тайком пронести за пазухой, как кувшин крепкого вина.) — Признайся, если вернул этого… — Лань Цижэнь морщится, не в силах высказать свои подозрения вслух. Голос его напоминает скрежет жерновов, и Цзинь Гуанъяо кажется, что они перемалывают кости. Его кости. — Наказание не будет суровым. Мы примем во внимание, что в последнее время ты несколько… не в себе. Лань Сичэнь устремляет взгляд в обожженное закатом небо. Прижимает к губам флейту, извлекает из нее пронзительный, печальный звук. Цзинь Гуанъяо завидует тягучим, липнущими друг к другу облакам — ему бы тоже взлететь, но груз ошибок не дает сдвинуться с места. — Дядя, как вы до этого додумались? — Я не должен подозревать тебя, но ты единственный, кто… Не бери в голову, я разберусь сам! Лань Цижэнь идет на попятную. Даже на него действуют флегматичные интонации Лань Сичэня, которые сильно контрастируют с болезненной худобой и залегшими под глазами тенями. Невозможно настаивать на своем, когда тот, с кем ты споришь, ходит по краю пропасти — одно неверное слово, и разум сгинет во мгле. — Единственный, кто хотел бы снова его увидеть? — А ты хотел? — не сдерживается Цзинь Гуанъяо. Иногда ему кажется, что Лань Сичэнь мечется между разочарованием и чувством вины. И решает не выбирать. — Молчать! — рявкает Лань Цижэнь. — Призраки здесь запрещены! — Разговаривать с нами — тоже. Вы нарушаете собственные постулаты, Лань лаоши. — Хотел ли я? — шепчет Лань Сичэнь, не обращаясь ни к кому конкретно. — Пусть так. Но разве любое желание побуждает действовать? — Я тоже думал, что не любое, пока Ванцзи не притащил Вэй Усяня, — ворчит себе под нос Лань Цижэнь. И громко приказывает Цзинь Гуанъяо: — Чтоб я тебя тут больше не видел! — Боюсь, для этого дяде придется постоянно отворачиваться, — бросает Лань Сичэнь невзначай. Убирает флейту за пояс и разглаживает складки своего ханьфу. — Я вернусь в ханьши, раз не осталось тем для обсуждения. — Или вырвать себе глаза, — наклонившись к Лань Цижэню, ехидно добавляет Цзинь Гуанъяо. И с удовлетворением отмечает, как гневно дергается козлиная бородка. Становиться прозрачным он не умеет, а вдали от Лань Сичэня находиться долго не получается, словно крюки на концах невидимых нитей пронзают душу, тянут обратно. Но одно лишь слово Лань Сичэня, и Цзинь Гуанъяо покинет Гусу, чего бы это ему ни стоило. Вот только Лань Цижэню об этом знать незачем. Обойдя ханьши не менее десяти тысяч раз, Цзинь Гуанъяо просачивается сквозь глухую стену. Свечи погашены — от понуро склонившихся фитилей все еще исходит терпкий аромат горения, — а балдахин скрывает кровать от взора посторонних. Тишину нарушает тихое, размеренное дыхание вперемешку с биением сердца. Утратив собственное звучание, Цзинь Гуанъяо научился ценить мельчайшие проявления жизни в Лань Сичэне: шорох простыней, когда он беспокойно ворочается во сне, скрип досок у кровати поутру, когда встает на них босыми ногами, и пение гуциня, когда в задумчивости перебирает струны пальцами. А каким было его собственное звучание? На глаза попадается чернильница, сделанная в форме луны, окруженной облаками. В памяти тотчас всплывают картины прошлого: за окном резвятся птицы, обогретые летним солнцем, где-то вдалеке Лань Цижэнь отчитывает нерадивых учеников, а они с Лань Сичэнем сидят плечом к плечу, расписывая веер в подарок Не Хуайсану, Лань Сичэнь наклоняется ближе, отчего аромат магнолии, пропитавший его одежду, становится гуще, кладет свою ладонь поверх руки Цзинь Гуанъяо и предлагает немного изменить рисунок — от его чарующего голоса по коже пробегают мурашки. Захваченный прежними чувствами, Цзинь Гуанъяо поднимает кисть со стола. Потрясенный, взволнованный, он хватается за все предметы подряд — до чего только получается дотянуться. Пальцы проходят сквозь курильницу, свечи и книги, но легко касаются чернильницы, стола, стула и свернутой в рулон картины, которую он подарил Лань Сичэню в благодарность за уроки живописи. — Прекрасно, — хмыкает Цзинь Гуанъяо. Умение влиять на мир живых, пусть даже самое ничтожное, для него бесценно. Взгляд невольно пробегает по балдахину, в голове проскальзывает неуверенное, робкое «если», но Цзинь Гуанъяо одергивает себя — его присутствие и так доставляет Лань Сичэню множество неудобств. Да и думать о подобных вещах бесполезно. Вместо этого он лучше подробнее изучит свои способности — когда ты призрак, руки вечно нечем занять, а от праздных шатаний по окрестностям одолевает скука. Если бы Цзинь Гуанъяо был склонен к пакостям, его посмертие было бы куда увлекательнее, но, к сожалению, нечисть он спокойная и беспроблемная. И пугать кого-то не видит смысла. Оперевшись на стол, он разворачивает картину. Мазки выглядят грубее, резче, чем ему запомнилось, но, несмотря на прерывистость линий, портрет кажется удачным (в нем больше жизни, живости, чем можно отыскать сейчас в лице настоящего Лань Сичэня). — Когда-то она висела на стене… — бормочет Цзинь Гуанъяо, разглаживая выцветшую бумагу пальцами. Боль разъедает, но он не понимает, отчего ему тяжелее: из-за чувств, погребенных среди пыльных книг? из-за агонии, которую мог испытывать Лань Сичэнь, глядя на себя прошлого? Кисть поначалу движется неумело — Цзинь Гуанъяо не ощущает собственных рук, они невесомы и неосязаемы. Сам портрет он не трогает, только дорисовывает фон — озеро, прогуляться вдоль которого Лань Сичэнь пригласил его незадолго до воскрешения Вэй Усяня. Тогда между ними еще не было взаимных обид, лишь безграничное счастье и вера в общее будущее. Тихий вздох позади пугает Цзинь Гуанъяо: кисть падает, по бумаге расползается безобразная клякса. Он тянется промокнуть чернила рукавом ханьфу — дурная привычка, приобретенная во время кропотливой работы над документами, — и замирает, мрачно усмехаясь. Его одежда, как и он сам — морок, пустая декорация. Лань Сичэнь, еще не проснувшийся до конца, пугающе бледный в лунном свете, достает лоскут ткани из деревянной шкатулки на столе и в два счета расправляется с беспорядком. — Я не… — Цзинь Гуанъяо обрывает себя на полуслове — кому нужны его оправдания? — и сбегает прежде, чем успевает это заметить. На следующий день он старается не попадаться Лань Сичэню на глаза. Стыд, вина, страх бушуют в его душе все разом. — Ты будешь страдать, пока не состаришься, — презрительно бросает Цзинь Гуанъяо своему отражению в водной глади. Озеро отвечает стрекотом насекомых, шелестом тростника и певучим кваканьем. Все вокруг пропитано безмятежностью: ящерицы греются на камнях, стрекозы смахивают с крыльев солнечные блики, а шестиметровые псефуры¹ лениво кружат среди изумрудно-салатовых водорослей — в прозрачной воде их видно издалека. — Хотел бы я в следующей жизни быть ящерицей. Снова чувствовать горячий ветер и прохладу тени, — вздыхает Цзинь Гуанъяо. — Или хотя бы камнем. Лежать в густой траве с задремавшими на спине жуками. Но он знает — за все, что он натворил, ему не быть ни ящерицей, ни камнем. Переродиться он сможет только человеком. Вновь беспомощным. Мнительным. Одиноким. Совершающим ошибки прошлых реинкарнаций. Цзинь Гуанъяо догадывается о приближении Лань Сичэня по звуку шагов — даже сломанные веточки как-то по-особенному выпрыгивают из-под подошв его обуви. Иначе, чем у всех прочих. Выглядит он на удивление бодро: глаза сияют, а от долгой прогулки до озера раскраснелись щеки. В руках — свиток. — Брат, — зовет одними губами Цзинь Гуанъяо. Расцветает от осознания, что тот наконец-то почувствовал себя лучше. Лань Сичэнь поднимает свиток на уровень груди и разворачивает. На внутренней стороне аккуратным, каллиграфическим почерком выведено: «Мы давно не разговаривали». Цзинь Гуанъяо торопливо подходит. — Если Лань Цижэнь узнает, то и переписки с призраками запретит! Им многое надо обсудить, но мысли мечутся, путаются, не складываются ни во что путное. Стоило хотя бы попытаться уместить в слова все чувства, накопившиеся за долгие недели — месяцы? — молчания. Не выходит. — Похоже, дядя высек на Стене Послушания много новых правил, пока я медитировал. Можем исправить их на обратном пути. — Если ты хочешь, — улыбается Цзинь Гуанъяо. Представляет, как обомлеет Лань Сичэнь от плодовитой одержимости Лань Цижэня. — В прошлый раз я собирался тебе признаться, но увидел этих монст… рыб… и у меня язык не повернулся. Идея привести тебя сюда оказалась не самой удачной. — Неважно. Это наше лучшее свидание. — Лучшее? — притворно огорчается Лань Сичэнь. — Неужели другие встречи были настолько плохи? — Не были. Но такие величественные рыбы нас прежде не сопровождали. — Не смейся надо мной, а-Яо! — Разве я смеюсь? — приподнимает брови Цзинь Гуанъяо. Во взгляде его пляшут озорные искорки. — Хочешь сказать, что ты серьезен и мне придется звать их на все наши свидания? У Цзинь Гуанъяо в голове не укладывается, что Лань Сичэнь до сих пор хочет выстроить с ним отношения. Как-никак, история их любви трагично закончилась, даже не успев начаться. Они не решались сблизиться больше, чем это позволяли приличия. Потом стало слишком поздно: от прежней близости не осталось и следа, от тела Цзинь Гуанъяо — тоже. (Неужели выбирать обреченных на смерть — незавидная участь членов семьи Лань?) — Лучше бы одна из этих рыб выскочила из воды и проглотила меня тогда. Брату не пришлось бы выслушивать, с каким негодяем он хотел связать свою судьбу. — А-Яо! Почему ты… — Сколько бы мы ни обманывали себя, прошлое не изменится. — Я и не пытаюсь его изменить, — морщится Лань Сичэнь. — Ты совершил немало зла, но ты заботился обо мне, думал обо мне, любил меня. Я же не ошибся? — О чем я только ни говорил, в чем ни убеждал других, преследуя свои цели, но мои чувства к тебе не были ложью! Не знаю, сможешь ли ты поверить, но это правда. Я больше не солгу тебе. Цзинь Гуанъяо обнимает Лань Сичэня. Его руки не проходят насквозь, но касания мнимы. Немногим лучше иллюзий и воспоминаний. — Я не надеялся, что смогу… тебя… снова… — Брат, я и забыл, насколько теплыми бывают объятия. Очередная ложь. Цзинь Гуанъяо только что пообещал говорить правду, едва ли не поклялся в честности, но разве он может поступить иначе? Разве может сказать, что ничего не чувствует? Абсолютно ничего. Он должен радоваться хотя бы тому, что для Лань Сичэня все реально. Но горечь отравляет — от него, Цзинь Гуанъяо, осталась лишь жалкая тень. Как будет он без ощущений интуитивно рассчитывать силу прикосновений? Не причинит ли ненароком вреда? — Не могу представить, как тебе сейчас тяжело... — Я в порядке, к смерти быстро привыкаешь. Цзинь Гуанъяо совершенно точно не в порядке, но он не собирается давить на жалость и обременять других своими проблемами. — Это что, «Собрание Смятения»? — замечает оставленную на коряге книгу Лань Сичэнь. — Перечитываешь?.. — Я никому не причиню вреда! Мне хотелось бы насладиться новеллой, но я не сумел взять ни одну из рукописей в общем зале... Стоило приобщиться к художественной литературе при жизни, но Цзинь Гуанъяо в библиотеке ордена Гусу Лань манили только запрещенные техники. И сам Лань Сичэнь. — Почему? — Мне доступны лишь вещи с сильной энергетикой. И то, что принадлежит мне по праву. И вновь полуправда. Цзинь Гуанъяо знает, что при необходимости сможет сыграть на гуцине Лань Сичэня, так как прикасался к нему при жизни. Он не планирует убивать, но нуждается в гарантии, что их больше никто не разлучит. — И к какой категории ты относишь меня? — Ты вне категорий, Лань Сичэнь. Тебя я люблю. Если бы от чувств на самом деле что-то зависело! — Нужно вернуть книгу в хранилище, она слишком опасна. Выбери любую другую, и я почитаю тебе вслух. — Можем начать с наставлений Лань Цижэня. Стена Послушания встречает их внушительным списком призрачных правил — пятьюстами девяноста семью пунктами, если быть точным. Лань Сичень рассеянно пробегает взглядом по строчкам, не в силах скрыть изумления. — Дядя сам это написал?.. — Правил, посвященных молодому господину Вэю, гораздо больше, — весело подмечает Цзинь Гуанъяо. — Ты прочитал их все? — Мне нечем было заняться. — Прости… надо было поговорить с тобой раньше, но… — Брату не за что извиняться. Цзинь Гуанъяо потупляет взгляд, пристыженный чужой заботой, и замечает, что Лань Сичэнь держит его за руку. Болезненно кривится, сжимает его ладонь в ответ. Не поднимая головы, проводит пальцами по своему лицу, силясь понять, какое на нем сейчас выражение. С губ срывается нервный смешок. И на что он только надеялся? — А-Яо? — Нас заметят, если попытаемся что-то переписать. — Ты прав, вернемся ночью. Цзинь Гуанъяо с недоверием заглядывает Лань Сичэню в глаза. — Слишком незрело для главы ордена?.. — смущенно улыбается тот. — Дядя перегнул палку. Я не могу оставить это без внимания. Цзинь Гуанъяо не видит смысла противостоять Лань Цижэню. Ему достаточно любить и получать любовь взамен. Достаточно ли? Вот Лань Сичэню, очевидно, нет. Он не только начинает отстаивать права призраков, но и изо всех сил пытается убедить окружающих принять Цзинь Гуанъяо в качестве его спутника на тропе самосовершенствования. Эта борьба затягивается надолго, и они создают свои островки спокойствия в центре бури — в ханьши, у озера, на горных склонах. Но с каждым новым днем, проведенным вне тела, Цзинь Гуанъяо все сильнее кажется, что он стоит на сцене перед требовательной публикой и не помнит, какую роль должен отыграть. Странные, страшные эмоции начинают прорываться сквозь маску тихого счастья — он не замечает этого сам, но догадывается по реакциям Лань Сичэня. В ханьши темно — свечи, которые Цзинь Гуанъяо мог бы взять в руки, истаяли еще до его смерти. — Брат, ты выглядишь неважно, — вместо приветствия заявляет он. Снимает с Лань Сичэня верхнее одеяние, попутно массируя его шею, надплечья, плечи. Целует между лопаток. Хочет нежно, ласково, но не уверен, что получается. — Обещают прилив, в такие ночи мои суставы ноют. Не волнуйся, к утру я буду в порядке, — улыбается Лань Сичэнь. В последнее время — сколько уже прошло этого времени? — у него много забот, и в ханьши он возвращается поздно. — Сегодня дядя наконец-то решил, что ты можешь остаться в ордене. — В качестве местного пугала? — язвит Цзинь Гуанъяо, забираясь под одеяло. Когда они нашли одно с «достаточно сильной энергетикой», чтобы его можно было трогать, Лань Сичэнь не стал задавать вопросов, но столь очевидная ложь просто не могла остаться незамеченной. — Ты не пугало, а-Яо, — мягко упрекает Лань Сичэнь. Ложится рядом, прижимает его к себе. — Ты мое самое дорогое сокровище. Помни об этом. Цзинь Гуанъяо обещает никогда не забывать, что он сокровище. Проклятое сокровище, за которым по пятам следуют страдания. — После улицы мои руки, должно быть, ледяные. Скажи, если тебе неприятно. — Все в порядке, я помогу согреться. Дыхание Лань Сичэня неожиданно становится рваным, сердце пускается вскачь, а голова запрокидывается — тело начинает бить судорогой. — Лань Хуань! Цзинь Гуанъяо подрывается, всматривается в искаженное болью лицо. — Все хорошо… не уходи, — хрипит Лань Сичэнь, ловя его руку. Хватка оказывается неожиданно крепкой. — Это просто… суставы… они выворачиваются… выползают… ползут… — Брат, ты должен отпустить меня! — Это все моя вина, моя… я не медитировал, забывал и… ты стал плохим… если бы я все сделал правильно... ты бы никого не убил… моя энергия ци сдвинула стороны света… смешала Инь и Ян… я сделал тебя плохим… я… это я всех убил… — В моих ошибках нет твоей вины! — Цзинь Гуанъяо с трудом высвобождается и вскакивает с кровати прежде, чем бредящий Лань Сичэнь вновь успевает в него вцепиться. — Я позову на помощь! Как он находит Лань Цижэня, как объясняет ему все, как они вместе бегут сначала за лекарем, а потом обратно в ханьши — Цзинь Гуанъяо не запоминает. Он не может сосредоточиться на происходящем, выпадает из реальности и теряет счет времени даже больше, чем обычно. — Мой племянник будет жить? — Я сделаю все возможное, но он сильно запустил болезнь. Вам стоит подготовиться к худшему. Цзинь Гуанъяо потеряно наблюдает за бурлением отвара: пузыри лопаются, выпуская пар, а лечебные травы беспорядочно мечутся в бурой жидкости. Лань Цижэнь, до этого нетерпеливо вышагивающий по комнате, подходит ближе и нависает грозной тучей. — Как ты мог не знать?! — Я призрак, а не предсказатель, — огрызается Цзинь Гуанъяо, успевший отругать себя за беспечность бессчетное количество раз. — Я говорил, что тебя нельзя подпускать к Сичэню! Такой, как ты… — Больному нужен отдых! — с присущей призванию строгостью перебивает лекарь. Он не видит и не слышит Цзинь Гуанъяо, однако прекрасно осведомлен о его присутствии. — При всем уважении, но если собираетесь спорить, делайте это снаружи! Лань Цижэнь раздраженно всплескивает рукавами и уходит прочь. — А-Яо... Цзинь Гуанъяо оборачивается. С бессильной злобой пристально смотрит на полупрозрачного Лань Сичэня, парящего посреди ханьши, пока его тело борется с недугом. — Почему ты не лечился?! — Я ждал, пока ты хоть что-то заметишь. Или признаешься во лжи. — Лань Сичэнь, ты обвиняешь меня, но в твоих словах ее было не меньше! — Я тоже знаю правила этой игры, а-Яо. — Ты мог умереть, — шипит Цзинь Гуанъяо. Взгляд помимо воли устремляется к кровати. Перемещается по невесомой ткани балдахина, тонкой пеленой обволакивающей неясный силуэт. — До сих пор можешь! — Как будто тебе есть дело до меня. Цзинь Гуанъяо яростно отшвыривает стул в сторону, едва не зашибив им склонившегося над книгами лекаря. Он срывался и раньше, но никогда не переходил черту — страх потерять Лань Сичэня разрушает привычную сдержанность до основания, и он больше не может подавлять эмоции одним лишь усилием воли. Челюсти стиснуты, ногти изо всех сил впиваются в ладони — боли нет, успокоения тоже. — Правда разбила бы тебе сердце! — в бессилии кричит Цзинь Гуанъяо. Пытается схватить Лань Сичэня за руку, но встречает лишь воздух. Это отрезвляет. Лань Сичэнь отходит к окну — спина неестественно прямая, кулаки сжаты. Напряжение, исходящее от него, становится почти ощутимым. Не человек, а нерушимый монолит. Вскоре плечи Лань Сиченя опускаются, он шумно выдыхает и оборачивается. Выглядит он изможденно, но мирно, словно ветер подхватил и унес в темное осеннее небо всю накопившуюся злость и обиду. — Вместе мы со всем сможем справиться, но если будем молчать — потеряем друг друга. Я хочу быть с тобой, а-Яо, но не могу притворяться, что меня ничего не задевает. Лань Сичэнь шагает вперед, пытаясь прикоснуться к лицу Цзинь Гуанъяо, спохватывается и отступает. Мягко, ласково улыбается. — Я думал, что поступаю правильно… Что смогу сделать тебя счастливым, если уберегу от проблем. Но в итоге… Мне жаль… мне правда жаль!.. — И мне, что не нашел другого способа достучаться до тебя. — Скорее возвращайся в тело, — шепчет Цзинь Гуанъяо, с ужасом замечая как лекарь начинает суетиться. — И обними меня. Пусть я ничего не чувствую, твои прикосновения делают меня счастливым. Лань Сичэнь, пройдя сквозь балдахин, опускается перед кроватью на колени. Неуверенно притрагивается к своему телу, пугающе безжизненному. Проваливается в него. Цзинь Гуанъяо тут же забирается на кровать и прижимается ухом к его груди. Напряженно вслушивается в сердцебиение, в работу легких и ток крови. — Он будет жить! Не знаю, здесь ли вы еще, но можете ни о чем не волноваться. Самое страшное позади. — Спасибо вам, — пусть лекарь и не услышит слов благодарности, Цзинь Гуанъяо произносит их от всей души. — Я позову старейшину и расскажу вам обоим, что делать дальше. А пока можете поговорить с больным. Он очнется быстрее, если вы будете рядом — мой многолетний опыт показал, что забота исцеляет наравне с лечебными травами. Цзинь Гуанъяо наклоняется к Лань Сиченю и притирается щекой к щеке. — Брат, скорее просыпайся. Я жду тебя. Нет никаких сомнений — они научатся бережнее относиться друг к другу, начнут сначала. И в этот раз у них обязательно все получится.