Часть 1
18 мая 2021 г., 20:47
Помни, брат. Когда ты падешь, моя рука станет той, что столкнет тебя в бездну.
Их здесь двое — два шехзаде, два брата, рожденные от единых отца и матери. Не похожие ни в чём и объединённые кровью, разрозненные враждой и сплетённые узами теснее родства. Эти слова когда-то пролегли между ними чертой — непреодолимой, тёмной, несущей злобу и боль. Лишь ядовитые упреки и стычки перелетали через неё, возвышая стену, за которой уже не было видно неба. Из-за них почти стёрлось из памяти детство, утекли сквозь пальцы воспоминания, где они смеялись вместе, сражались не за жизнь, а в шутку, и были близки. Селим забыл — как бы он ни хотел помнить, боль исказила, отравила, и чем чаще в мыслях он возвращался назад, тем бледнее становились краски прошлого. Сегодня нет Валиде, нет Мехмеда, Мустафы, Джихангира — как много имён, как много чувств исчезло за столько лет, людей, что объединяли их прежде. Но для Селима они живы в памяти, стихах, и образы, постепенно обращаясь в призраки, напоминают о себе любовью, что навечно заняла место в сердце. Их поступки продолжаются в нём, их слова живут в его душе, их деяния — неотъемлемая часть его разума.
Убереги, брата, Селим. Помоги ему стать тем, кем он должен. Я знаю, что с этим справишься только ты.
— Что такое, Баязид? Ты даже ради детей не сможешь взмолиться о пощаде?
В лесу, среди деревьев, их сложно разглядеть через густую крону — видит ли Валиде своих детей, слышит, что говорят их уста? Сейчас, когда тень смерти танцует над Баязидом, ласкает длинными крыльями разворот широких плеч, дотянутся ли её руки на грешную землю, чтобы защитить сына?
— Не нужно обещать того, чего не исполнишь, Селим. Ты держать слово никогда не умел.
Селим отворачивается, смотрит в сторону. Одно, одно-единственное обещание он дал когда-то своей Валиде, и ему он следует всю свою жизнь. Сейчас, здесь, когда Баязид в руках палачей, удавка лежит не на нём, а на шее Селима — незримым взором отца, который ждёт исполнения приказа.
— Нет смысла лукавить. Ты мне с Повелителем встретиться никогда не позволишь.
— Верно, не позволю.
Не потому, что жаждет смерти брата, а потому, что там ждёт погибель. Ведь Баязид ещё не знает решения, что принял властелин всего мира, не ведает о его неотвратимой жестокости.
Султан Сулейман не желает видеть сына живым.
Только мертвым.
— Но, так или иначе, его решение неизменно. Он тебя всё равно не простит. Ты для Повелителя мятежник. Непокорный шехзаде. — Селим медлит, ибо говорить такое слишком тяжело. — Он уже велел тебя казнить.
— Тогда почему ты опередил его? — Боль, бесконечная, горькая, в голосе, глазах, душе. — Похоже, ты боишься. Тебя пугает то, что я могу быть спасен.
И будешь. Селим отводит взгляд, не в силах раскрыть чудовищную правду. Вместо тебя сегодня умрут другие.
Стража.
Лала-паша.
Головорезы, посланные самим Султаном.
— Селим. Убей меня, если хочешь. — Слезы застилают взор — его и чужой. — Только отпусти их. Они ведь ещё дети. Пусть сам Повелитель их судьбу будет решать.
Селим оборачивается, смотрит на стоящих на коленях шехзаде. Кивок — и на тонкие шеи ложатся петли, ровно, жестко, беспощадно, как и на шею их отца. Баязид рвётся, изрыгая проклятия, а Селим поднимает руку, чувствуя внутреннюю дрожь — как много жизней оборвется сейчас, и сколько их будет впереди. Ладонь падает вниз и вслед за ней, как птицы, летят стрелы: в наёмников, в Лалу-пашу, во всех тех, кто стоит вокруг них, и кто непременно доложит Повелителю о предательстве. Другие люди выходят из леса вместо тех, чьи сердца не очнутся никогда, поднимают с колен детей, Баязида, чей взор Селиму не вынести впредь.
— Не задавай вопросов, Баязид. Эти люди отвезут тебя и шехзаде в мой дворец. — Селим не подступает к нему ни на шаг, смотря, как стража освобождает руки брата. — В тайных комнатах вам будет укрытие. Искать вас там Повелитель не станет.
Он отворачивается, намереваясь уйти — больно видеть тела бывших соратников, павших ради Баязида, но больнее того взгляд, которым брат смотрит на него. Не потому, что он ошарашен, изумлён, полон неверия — в нём коротким огнём вспыхивает надежда, воспоминания, и они губительны для Селима.
Опаснее яда неразделённой любви.
— Селим!
Он останавливается на миг: так много скрыто в этом голосе, так много рвётся наружу, но остаться Селим не может. Его люди уговаривают Баязида, держат, потому что он рвётся к нему — Селим чувствует, слышит, но молчит и идёт дальше, вперёд, рвёт тонкую нить, зная, что иначе нельзя.
Дело нужно довести до конца.
***
— Ваш приказ исполнен, Повелитель. Шехзаде Баязид мёртв. Ничто не меняется в глубине бездонных глаз отца — нет мук, раскаяния, сострадания. С трудом Селим узнает в нём прежнего Султана: справедливого, милосердного, полного любви к ближним — потемнел разум, опустились веки, страх выжег сердце тяжелой тьмой. Тот Сулейман, которого любила их Валиде, ушёл вместе с ней — растворился в огне волос, отдал душу любви, что навечно подарила ему свою. Остался жестокий подозрительный старик, что может умертвить сына, не зная прав ли он в этом решении. Не впервые Селим лжёт отцу, но сегодня делать это особенно трудно. Правда, справедливость, скрываемая много лет, отчаянно рвётся на свет. — В таком случае я хочу видеть тело. Как он умер? — Зарублен, Повелитель. — Ни один мускул не должен дрогнуть, иначе обман будет раскрыт. — Он мало похож на прежнего себя. Тело уже подготовлено. — Молодец, Селим. — Похвала обжигает, словно яд. — Ты верный шехзаде. Можешь быть свободен. — С вашего позволения я вернусь в свой санджак. — Он кланяется, низко, зная, что только раболепие теперь ценится здесь. — Меня ждёт много дел. — Ступай. — Улыбка на миг возвращает отцу прежние черты — мягкие, почти позабытые. — Я дам знать, если ты понадобишься мне снова. Селим уходит из его покоев с тяжелым сердцем — последний раз он видит отца, величайшего Повелителя, и не хочет запоминать его таким. Но внизу уже ждёт отрава — смертельная миазма, что медленно проникнет в их отца и расцветёт болезнью на благодатной почве. Тело, похожее на его брата, обезображено мечом: можно узнать по чертам, но догадаться невозможно даже тому, кто растил его на своих руках. Скрыты следы язв, но сок их сочится отовсюду — пройдёт неделя и те, кто был рядом, падут, сражённые хворью. И в первую очередь Повелитель.***
Дорога утомляет тело и не даёт покоя разуму — по приезде Селим быстро целует детей и направляется в купальни, желая смыть с себя грязь и тяжесть прошлых дней. Он не был в сандажке почти неделю — в порядке ли Баязид и не успел ли наделать глупостей за это время? Много дел ждёт его участия, но Селим позволяет им на время оставить беспокойную голову — горячая вода омывает тело, и он ныряет под гладь, забывая обо всём. Его купальни не похожи на обычный хамам — весточка от Нурбану, давно оставившей его и детей. Селим не уверен, любил ли он её, но она была верна до конца, и последний вздох бренного тела унёс с собой частичку его души. Он перестроил хамам в память о ней: Нурбану любила свои ванны и Селим невольно полюбил их тоже. Не все привязанности проходят бесследно. Он возвращается обратно, прислоняется спиной к стене, и глубоко выдыхает. Усталость растекается по венам тягучей волной, заглушает звуки, и когда плеча касается рукавица, он не открывает глаз, недовольно говоря: — Разве я не приказал, чтобы меня оставили одного? Наверняка очередная наложница, которых Селим не принимал уже давно, решила испытать удачу. Но девушка молчит и Селим с трудом поднимает отекшие веки, оборачиваясь назад. — Хатун, ты… Баязид?! Брат стоит перед ним с ухмылкой — будто рад, что застал врасплох. Селим шарахается назад и торопливо вылезает из воды, впопыхах хватая приготовленную накидку. — Зачем ты пришёл сюда? — Мокрая ткань липнет к телу, а вместе с ней — внимательный взгляд. — Зачем покинул покои? — Поговорить с тобой без свидетелей. — Баязид отвечает не сразу, не торопится, растягивая слова. — Когда ты будешь один и твоя стража не сможет увести меня или заткнуть рот. — Тебя не должны видеть в этой части дворца. — Селим злится, чувствуя, что не контролирует ситуацию. — Иначе… — Иначе что? — Улыбка, полная насмешки, обжигает, будто пощечина. — Разве я пленник здесь? — Ты упрямый осёл. — Селим измотан, и не замечает собственной запальчивости. — Если тебя увидят, непременно доложат Повелителю, и тогда казнят! — Никто не видел, как я шёл сюда. Одежда слуги скрывает лучше нелепых засовов. Селим молчит, в упор рассматривая брата. Стала короче борода, потемнел цвет волос — разумные решения, не меняющие внешность до неузнаваемости, но создающие трудности тем, кто прежде не видел шехзаде. Иных и нет в его дворце, но Селим знает — за любую неосторожность они заплатят кровавую цену. — Поговорим в моих покоях. — Этого не избежать всё равно. — Иди за мной. Теперь Баязид не спорит — следует за ним молчаливой тенью, склонив голову, будто слуга. Никто не встречается им по дороге, а стража у покоев набрана из тех самых людей, что помогали Селиму в том лесу. — Я слушаю тебя, Баязид. Наедине с братом Селиму неуютно — давно отвык, позабыл, но не это гложет сердце. Чувства, чуждые по природе другим, поднимают голову, оживают, и справится с ними Селиму куда труднее. Особенно, когда в глазах брата горит такой огонь. — Это я слушаю тебя, Селим. — Злится, но злость эта уже обдумана, и от того не так горяча. — Не хочешь наконец сказать мне правду? Нет — если бы он мог ответить вот так, выпроводить брата, и забыться глубоким сном. Но от Баязида требуется благоразумие — много благоразумия и терпения, которого ему недоставало всю жизнь. — Я исполняю волю нашей Валиде. — Он распрямляет плечи, смотрит гордо, спокойно. — Ты должен взойти на престол, Баязид. — Хм. — Брат смотрит в сторону, хмурится, и оборачивается к нему с ухмылкой. — Не знаю, что и думать, Селим. Так много лет ты соперничал со мной за престол, врал, притворялся и сводил меня с ума, чтобы я поверил тебе теперь? — Огонь загорается снова, полыхает в темных зрачках. — Ты и вдруг хочешь посадить меня на престол? Лживый предатель, не умеющий держать слово? От боли, а может усталости, темнеет перед глазами. Селим знал, что так будет, но убедить во вражде куда проще, чем доказать теперь, что он и правда на его стороне. — Да. Но прежде ты должен дожить до этого дня. — И ты великодушно спас мою жизнь ради этого? — Травят, травят слова, проникая в самое сердце. — Ты, ненавидящий меня и сам мечтающий о троне, пошёл против воли Повелителя, чтобы защитить меня? Для подобного у тебя никогда бы не хватило духу, Селим. Чужой гнев распаляет собственный горячей волной — он должен быть сдержан, собран, но Баязид проникает под кожу, сдирает её заживо так, что становится трудно дышать. — Да, я спас твою жизнь. Пусть я не так смел как ты, Баязид, но мне хватает ума взвешивать свои поступки. О чем ты думал, устраивая бунт? Армии Повелителя нет числа и ты собрался победить её горсткой отребья? Слова достигают цели — подбрасывают в костёр дров, и тот взлетает до самых небес. Селиму уже неважно, как закончится этот разговор: в крайнем случае стража схватит и запрёт Баязида до тех пор, пока не настанет пора явить миру нового Падишаха. — Потому что я не трус. — Он шагает ближе, цедит слова, вглядываясь в Селима горящим взглядом. — То, что ты зовешь умом, лишь хитрость, лживость и двуличие твоей натуры. Знаешь, почему я не убил тебя тогда? — Ещё шаг и взоры разделяет лишь тяжелое дыхание. — Не хотел марать руки о такую грязь. — Вот как. — Селим возвращает усмешку — кривую, но Баязид этого не заметит. — В отличие от тебя, я никогда бы не подверг опасности своих детей и не дал бы убить любимую ж… Его слова тонут в столкновении — Баязид бросается первым, сбивает с ног, и Селим на миг теряет весь воздух. Он ввязывается в бой с той же непримиримой жаждой — летят кулаки, болью отзываются удары, и кровь кипит, взывая к темному древнему естеству. Они катаются по полу, будто обезумевшие — каждую секунду побеждает кто-то другой, и кровь, опаляющая кулаки, не может унять желаний, охвативших разгоряченные битвой тела. Селим изворачивается из хватки и вдруг теряет опору — наступает на полу одеяния, и Баязид, схватившийся за шёлк, рвёт одежду, прижимая полуобнаженного Селима к полу. Ломит руку, прохлада касается оголенного бедра и живота, а сверху держит за шею Баязид, не позволяя Селиму нормально вздохнуть. — Давай. — Он хватается за его ладонь свободной рукой. — Убей… меня. Взгляд Баязида подёрнут пеленой — кровавый, голодный, он блуждает по бешено вздымающейся груди, впалому животу, светлому бедру, закинутому за поясницу. Широкая ладонь сжимает шею, чужие чресла давят на собственные, и Селим теряется в нехватке воздуха, смотрит сквозь полуопущенные веки и слёзы, шепча разбитыми алыми губами «Убей». Баязид не слышит его — словно он сам не здесь, и это мгновение, дикое, судорожное, страшное, полонит Селима голодным огнём. Он заходится в кашле, когда сильные пальцы наконец отпускают его, скатывается на бок, хватая ртом драгоценный воздух. Он был готов и к другому — Баязид мог, должен был, убить его, и, едва отдышавшись, Селим оборачивается, ища в потемневших глазах брата ответ. — Я никогда не хотел твоей смерти. — Взгляд, словно чистое пламя, сжигает до костей. — … Я любил тебя, Селим. От этого спазмом сжимает мышцы — Селим хватается за грудь, рвано дышит, пытаясь преодолеть себя. Баязид смотрит на него сверху, смотрит так, будто видит впервые, и Селим вдруг остро ощущает себя обнаженным перед ним. До самой души нагим. — Валиде… просила… — Слова даются ему невероятным трудом. — Но я сам… всегда… хотел… тебя… на троне… Баязид молчит, а Селим падает на локоть — голову стягивает тёмным обручем, давит, и он больше не видит брата, не может говорить, хотя должен сказать так много. Последним, что он может осознать, становятся сильные руки, поднимающие его куда-то вверх, и режущее слух «Стража! Позовите лекаря!». Ведь это ещё не конец?
