Две души на одном пути

      Пробуждение вяло и от того тяжело. Медленно возвращается сознание, собирая его по кускам — болит тело, умело измученное братской рукой. Даже в запале Баязид знает, куда бить, и теперь Селим по достоинству может оценить резь и натяжение, свернувшее мускулы тугой петлей. — Отец!       Мурад с беспокойством заглядывает в его лицо и улыбается, видя слабую полуулыбку отца. Здесь же дочери — кланяются по очереди, торопливо целуя его руку, и в глазах каждой заметно беспокойство. — Отец, мы так волновались. — Мурад, ещё такой молодой, смотрит на него с бесконечной любовью. — Вы напугали всех нас, когда внезапно потеряли сознание в покоях.       Значит, Баязид успел уйти до того, как пришли другие слуги. Слава Аллаху. — Последние дни выдались тяжелыми, и я устал с дороги. Теперь это всё позади. — Иншаллах, отец! — Улыбка красит Эсмахан, будто лучи солнца. — Что нам сделать для вас? — Ничего не нужно. — Селим кивает стоящему в стороне слуге. — Я скоро встану на ноги. Есть вести от Повелителя? — Говорят, что сегодня будут похороны дяди Баязида. — Лицо Мурада омрачается грустью. — Но у него не будет своей могилы. — Так решил наш Повелитель. — Селим принимает поданный бокал, наслаждаясь прохладой чистой воды. — Когда начнутся ваши уроки? — Уже скоро, отец. — Шах кланяется ему, отходя на шаг. — С вашего позволения мы пойдем прямо сейчас, не стоит утомлять вас разговорами. — Идите. — Селим кивает. — И ты, Пахлы-бей. Я хочу отдохнуть.       Один за другим они оставляют его одного — и комната пустеет, наполняясь долгожданной тишиной. Селим делает ещё глоток, и с трудом подтягивает себя вверх, садясь в постели. Хочется надеяться, что тело Баязида болит не меньше, и этим утром кровоподтеки украшают не только Селима. — Выходи.       Свободной рукой он сжимает спрятанный под подушкой кинжал — едва заметное колебание шторы, за которой скрыта потайная дверь, обманет кого угодно, но только не Селима. Он напряженно следит за фигурой, выходящей из тени, и с облегчением выдыхает, узнавая в ней Баязида. — Как ты сюда пробрался?       Лицо брата принимает несколько лукавый вид — Селим прекрасно знает, что дальше начинаются скрытые от остального дворца комнаты, но он и подумать не мог, что Баязид найдёт проход так быстро. — Вот этими ногами. — Брат прохаживается по комнате, прежде чем останавливается у постели Селима. — Пьешь с самого утра? — Это вода, болван. — Движения Баязида свободны, раскованы, в то время как Селиму некомфортно даже сидеть. — Я не пью вино.       Странно, но брат пропускает его агрессию, и отвечает спокойно: — В столице было иначе. — В столице я должен был разочаровать Повелителя. — Селим медленно садится на край постели. — Но не утратить доверия. — Так это была часть представления? — Баязид усмехается. — Трудно поверить в то, что ты вдруг оказываешься почти безгрешен.       Селим морщится, ведя плечами. Будто во дворце найдётся хоть один такой. — Не говори глупостей. Никто не безгрешен. — Ты не пьешь вино и после смерти Нурбану не знаешь женщины. — Баязид подходит ближе. — Что тогда, Селим? Мужчины?       Он не подаёт вида, с трудом унимая приступ внутренней дрожи. Баязид не должен был понять, а, значит, и бояться нечего. — Ты пришёл поглумиться надо мной? — Вовсе нет. — Брат встаёт рядом, опираясь на столб кровати. — Беспокоился о твоём здоровье. — С каких пор тебя волнует моё здоровье? — Селим огрызается и вдруг вспоминает, что лекаря позвал именно Баязид. — Как твои дети? — В порядке. Были напуганы первое время, но теперь это позади. — Хорошо. — Селим с усилием отталкивается от постели, и распрямляется, наконец смотря брату в глаза. — Здесь им нечего бояться.       Баязид не отвечает, и Селим невольно думает как сильно он изменился за столь короткое время. Эти дни будто добавили несколько лет в и без того тяжёлый взгляд — теперь его брат уже не тот глупец, что затевал бессмысленный бунт.       Возможно теперь, когда его жажда мести хоть немного утолена, он будет способен услышать то, что Селим хочет ему рассказать. — Сейчас меня ждут дела, но нам многое нужно обсудить. Я часто ужинаю в покоях один. Приходи сюда, когда время минет семь.       Селим ждёт спора, но Баязид лишь кивает в ответ. Трудно понять настоящие мысли по его глазам — светло-карие, теплые, иногда они закрываются сталью, а порой становятся самой тьмой. Сейчас в них блуждает задумчивый интерес, вспыхивает яркой охрой, и Селим не уверен как именно стоит его трактовать. — Что-то ещё?       Баязид протягивает руку к его волосам и Селим изумлённо смотрит на крошечную пушинку, оставшуюся в ладони брата. — В бороде тоже есть.       Он уходит, не дожидаясь ответа. Селим растерянно смотрит брату вслед, пока не замирает плотная штора, скрывая следы непрошенного гостя.

***

      День похож на сотни других — в санджаке никогда не бывает мало дел, и хотя многие можно поручить другим беям, большинством Селим старается заниматься сам. И всё-таки, неуловимо, тонко, он отличается от прочих — всё потому, что где-то там, сокрытый от других Баязид безмолвно наблюдает, незримой тенью следуя за Селимом, куда бы он ни шёл. Странно, но в саду, за работой, среди слуг в коридорах, его взор ложится на плечи невидимым прикосновением, и дышать от этого легче, трудней, невыносимей. Одно осознание того, что Баязид жив, дарит крылья, и оно же чернит тревогой — нужно непременно сохранить и уберечь. От шпионов из дворца нет обнадеживающих вестей — пятый день близится к своему завершению, но Повелитель по-прежнему здоров. Селим знает — болезнь может проявляться исподволь, и поразить тяжёлой стрелой лишь через месяц, но ожидание убивает его своей тяжестью.       Потому, что он мог ошибиться.       Потому, что предал собственного отца.       С закатом он входит в свои покои — стол уже накрыт и Керас-ага, единственный из слуг во дворце, знающий о Баязиде, кланяется, почтительно сторонясь при виде своего шехзаде. — Как мои племянники, Керас? Довольны ли, здоровы? — Ма ша Аллах. — Лукавый взгляд и манера речи напоминает Селиму Сюмбюля. — Сложно отговорить их от прогулок по саду — от этого шехзаде очень грустят. — Надеюсь, это скоро закончится. — Селим кивает. — Будь внимателен. Ни одна душа не должна узнать о них. — Я делаю всё для этого, шехзаде. — Керас-ага кланяется и вдруг делает это снова. — Шехзаде.       Селим скорее чувствует, чем слышит — Баязид входит тише кошки, и кажется, будто его движения не беспокоят даже воздуха. Они обмениваются кивками вместо приветствия и Селим отпускает слугу, взмахнув ладонью. — Баязид.       Он жестом приглашает брата к столу, неторопливо усаживаясь на мягкие подушки. Блюда простые, и Селим надеется, что ему они тоже придутся по вкусу — они оба всегда были неприхотливы в еде. Единственная слабость, шербет и лукум, стоят чуть поодаль, и от Селима не ускользает короткий взгляд, который Баязид бросает в сторону угощений. — Помню, наша Валиде часто ругала тебя за то, что ты норовил съесть сладкое вперёд основной пищи. — Селим решает начать разговор с чего-то стороннего. — Ты всегда любил лукум. — Верно. — Усмешка, тёплая, спокойная, очень идёт Баязиду. — А ты успевал выпить весь щербет до того, как подадут новый.       Селим фыркает, отодвигая стакан — у каждого из них есть желания, что сильнее здравого смысла. Украдкой он смотрит на брата и отворачивается к еде, мгновенно мрачнея. Баязид — тоже желание, не согласующееся с голосом разума.       Необходимость, без которой ему не жить. — Ты сегодня был очень занят. — Баязид подбрасывает в ладони финик. — Что за Паша так долго разговаривал с тобой в саду? — Касым-эфенди. — Селим даже не удивляется, откуда брат знает об этом. — Он верный и умный человек. — Он смотрит на тебя с большим подобострастием. — Баязид кивает, а его сжатая ладонь кажется Селиму слишком напряжённой. — Он давно служит тебе? — Столько же, сколько я нахожусь здесь. Тебе не о чем беспокоиться, он не знает о твоём присутствии. — Охотно верю, что ты сделал всё для безопасности меня и моих детей. — Селим напрягается при этих словах, но в голосе не слышно упрёка или иронии. — Но между нами пролегло много бед. Ты просишь верить тебе, но молчишь, Селим. Впрочем, как и всегда.       Справедливо — потому что Селим и правда таков, хранит свои тайны под глубокой гладью, не допуская в них никого. Раньше только Баязид знал о его сокровенном, но потом изменилось столь много, и прежде всего — сам Селим. Можно ли легко сказать о том, что должно выжечь язык, как пустыню, обнажить сердце, оставив ещё живое биться в ожидании смерти? — Наш разговор с Валиде состоялся очень давно. Почти сразу, как она вернулась из плена. Ты и сам знаешь, что она всегда была на твоей стороне. — Я хочу знать не о мыслях Валиде. — Баязид смотрит внимательно, пронизывает, одним только взглядом пригвождая к месту. — Я хочу знать о твоих мыслях, Селим.       Это тяжело — не потому, что трудно произнести, а потому, что сложно подобрать слова. Нельзя сказать, что в его сердце всегда был он один — нельзя, потому что тогда хрупкое доверие будет утрачено навсегда. — Когда умер Мехмед, я понял — скоро судьба начнёт сталкивать нас между собой. Не спрашивай, почему я не видел на троне Мустафу, ибо мой ответ не понравится тебе. — Селим вздыхает, решаясь. — Я никогда не желал стать Султаном — веришь ты тому или нет. Из всех нас, в тебе больше всего храбрости и чести Повелителя, что нужны в новых завоеваниях. Ты достаточно умен и благороден, чтобы здраво управлять народом. Единственное, чего тебе всегда не хватало — умения усмирить свой пыл. Но Валиде считала, что однажды в тебе проснётся эта способность, и с нею перейдёт мудрость отца. —… Пусть так. — Брат медленно кивает, но весь вид его говорит о том, что он жаждет иных слов. — Но что скажешь ты, Селим?       С Баязидом и не бывает иначе — даже по прошествии многих лет он спрашивает прямо, рубит с плеча, не затеняет своих слов другими фразами, не повторяет чужого на свой лад.       Истинный сын своего отца. — Ты горяч и необуздан. Эти качества хороши в бою, но не в управлении государством. Я не считаю, что будущему Повелителю к лицу интриги и заговоры, — Селим смотрит прямо в глаза Баязида, видя, как тот красноречиво усмехается. — Но ты должен стать хитрее. Каждый день и час найдётся тот, кто решит предать тебя. Отныне цена этому не только твоя жизнь, но и жизнь твоих детей, Баязид.       На лице брата проскальзывает мука — ещё свежи воспоминания, не стерлись из памяти петли, затянутые на шеях его детей. Селим видел кошмары ещё три ночи, но Баязиду они, должно быть, снятся до сих пор. — Не могу не признать, что ты прав. — Баязид говорит медленно, словно ему трудно совладать с эмоциями. — Только ты всегда мог усмирить мой нрав, Селим. Когда ты отвернулся от меня, мои чувства перестали ведать границы. Так ответь, — Он склоняется ближе, смотрит так, будто хочет вынуть душу. — Почему ты оставил меня одного?       Селим замирает под этим взглядом — боли так много, что трудно сдержаться и не открыть правды. Она не покрылась коркой времени, не иссохла с течением лет, нет, она копилась, росла, и если гнев нашёл свой выход прошлым вечером, её в душе Баязида целая пропасть.       И виноват в этом только Селим. — Ты… спрашиваешь о том, чего мне не вспомнить сейчас. — Ты лжёшь. — Глаза брата, налитые красным от стоящих в них слёз, мучают совесть острым кинжалом. — Ты снова лжёшь мне, Селим.       Он режет по живому — по сочащемуся кровью сердцу, по душе, не зажившей за годы. Селим открывает рот, но ни звука не вырывается оттуда — невозможно, нельзя, губительно. Баязид рядом, так близко — откройся, протяни руку, коснись сжатых губ своими в острой, томительной усладе. Нечеловеческих усилий стоит сдержаться, и Селим мотает головой, умолкает, не сказав ни слова. Любое из них станет лживым, а истина погубит то, чего удалось достигнуть с таким трудом. — Прости. — Голос садится, становясь похожим на хрип, и Селим старается не думать о том, что под собственными веками кипят те же слёзы. — Прости меня, если сможешь, Баязид. Я… я причинил тебе боль, но поверь, я не желал этого. Возможно, однажды я найду силы ответить на твой вопрос, но не мучь меня им сейчас. — Он сглатывает горький комок. — … Прошу.       Баязид почти нависает над ним — протянутая рука разделяет их мысли, взоры, что смотрят в душу другого отчаянной тоской. Селим вглядывается в его лицо и думает об одном: за эти глаза, эти губы, он готов отдать целый мир. Если бы они коснулись его хоть раз — но не так, как брат касается брата — он сам бы вонзил кинжал в своё сердце и принял смерть от любимых рук. — Хорошо, Селим. — Баязид говорит глухо, хрипло. — Раз ты просишь, да будет так.       Он отстраняется, возвращаясь на своё место, и Селим тихо выдыхает, опуская веки. В груди стоит ком, и больше всего на свете хочется остаться одному, но Баязид не уходит, тяжелым взглядом буравя стоящий перед ними стол. — Я… Я должен сказать тебе кое-что другое. — В горле болит, будто его только что душили. — Это… касается Повелителя. — Я знаю. — Баязид поднимается, с жгучей горечью смотря на него. — Ты готов убить Повелителя, чтобы спасти мою жизнь. Уже убил других, но когда я спрашиваю о твоих истинных чувствах, ты молчишь.       Селим не отвечает — от растерянности, удивления, теряет дар речи, изумленно смотря на брата. Тот складывает руки за спиной, кажется таким огромным, уверенным, сильным, что Селим вдруг ощущает себя рядом с ним ребёнком, глупым и слишком самонадеянным. — Сегодня я ухожу. Но запомни одно, Селим — однажды ты дашь мне ответ.       Тишина провожает его шаги — и слёзы, не знавшие выхода, вдруг находят свой путь. Селим зажимает ладонью рот, тонет в беззвучном крике — только звёзды, смотрящие в окно, свидетельствуют о его страдании.       Луна лишает безрассудного раба своего света, исчезая в набежавших тучах.