Две души на одном пути

— Баязид…       Сведенные судорогой пальцы почти не чувствуют боли — Селим выгибается столь отчаянно, что кажется, ещё немного, и он сломается, не выдержав тяжести своего и чужого тела. В ослабевших мускулах почти нет силы — всё из-за сладкого томления, нарастающего в чреве с каждым движением Баязида: тягучие, плавные толчки наполняют его до краёв, огнём выжигая прочие мысли. Селим сорвано дышит, стонет сквозь пальцы брата, не отпускающие его ни на секунду: губы истерзаны их прикосновениями, а бедра темнеют от алчности, с которой Баязид оставляет на них следы. Сладострастие сегодня особенно острое — пронизывает удовольствием, горячит жадными поцелуями, распаляет прохладой оказвшегося под ним трона. Селим распят — на деревянной глади, прижат к ней мощным телом Баязида, медленно и умело истязающим его. Брат не торопится: он уже знает, как доставить Селиму особенное удовольствие, как заставить его тело биться в судорогах, как услышать своё имя, изреченное в сладкой агонии. Насколько Баязид тороплив в жизни, настолько же теперь способен быть терпеливым в постели — иногда Селиму кажется, что брату нравится, когда он умоляет, просит, начиная биться в хаотичной неге. Даже сейчас, когда Баязид губами скользит по мокрой от пота спине, и вдруг впивается в старый укус на шее, вызывая волну сумасшедшей дрожи, Селим чувствует, насколько выверены его действия. Всё для того, чтобы усладить, расслабить, раскрыть, отвести от боли и заставить её исчезнуть, подарить удовольствие. Селим с упоением теряется в нём, отдаёт всего себя, и согласен на что угодно — даже когда Баязид подтолкнул его к трону, он лишь сжался в предвкушении, зазвенел, будто натянутая струна, услышав его слова: — Хочу взять тебя прямо здесь.       Есть что-то запретное, возбуждающее, тёмное в том, чтобы принять его в себя здесь, в незащищенной, максимально открытой позе. Баязид глубоко в нём — Селим чувствует твёрдую плоть, жадные руки, горячие губы, услаждающие его пылающую кожу. У него едва хватает терпения: удовольствие от одного лишь проникновения открылось ему совсем недавно, и Селим пока не в состоянии контролировать себя, негу, что стремится завладеть им полностью. Осознание того, что это делает Баязид, что их тела и души откликаются друг другу, приводит Селима в неистовство, темнит разум, и пленит сердце. И сейчас он не может противиться зарождающимся в чреве вспышкам огня — одна за другой они окутывают, плавят, сверкают искрами, доводя до грани, за чьей остротой скрываются яркие звёзды. Селим балансирует на ней миг — смакует, упоённый, и срывается, не сумев сдержать гортанного крика. Он слышит утробный рык позади себя, чувствует как сжимает его в дрожащих ладонях Базяид, с упоением изливаясь в его тело. Разморенный, Селим откидывается назад, пока брат нежно оглаживает его грудь, тесно прижимая к себе. Слабые отголоски удовольствия сводят бедра, и Селим вздрагивает, невольно сжимаясь, слыша, как низко полустонет Баязид. Нехотя он расслабляется, позволяя покинуть своё тело, и крупно вздрагивает, ощущая, как семя брата течёт по бёдрам. Но ему нравится и это — свидетельство того, что он принадлежит Баязиду, нравится, как он выцеловывает его шею, теснит в объятиях.       Как шепотом просит позволить ему ещё.