Две души на одном пути

      Что ощущает человек, возвращаясь домой после долгого отсутствия?       Не такого, когда один дом заменяется другим, прочным и верным, а когда чужая земля становится кровом и источником защиты. Когда каждый день тоска сжимает сердце, и вместе с пробуждением возвращается страх умереть — не увидеть близких, не вдохнуть родного воздуха, забыть то, о чем помнил раньше. Это правда, что легче дышать здесь — под прохладой сводов, и среди светлых стен, что прежде будто гнали прочь, теперь словно расцвело солнце, что радо его возвращению. Селим ступает уверенно, спокойно — он ждёт добрых вестей и приехал с такими же: скоро, след в след, прибудет Баязид, своим возвращением рассказав о победе. — Селим!       Он останавливается, встречая сестру улыбкой — как долго он не видел глубины её глаз, не чувствовал радости, искрящейся в них. Долгий поход — немногим меньше года, но за плечами будто осталась половина жизни. Завоеваны новые земли, заключены договора, но он более всего счастлив вернуться — под кров дворца, к своей семье, что ждала его так долго. — О, Селим!       Он обнимает её осторожно — совсем недолго осталось до рождения ребёнка, и Селим ясно видит, что даже стоять сестре не так просто. Он целует её руки, и Михримах смеётся — ярче камней в её короне сверкает улыбка, счастливая и спокойная, как и сама сестра. — Если бы ты знал, как мы ждали вас.       Нетрудно догадаться — ведь они сами скучали не меньше. Случилось столь многое, но теперь Селим услышит всё из первых уст, заглянет в глаза, насладится смехом. Он истосковался — по детям, семье, по тому теплу, что могут дать только самые близкие люди. — Идём же. — Сестра берёт его под руку, увлекает за собой. — Как скоро ждать Баязида? — Думаю, он прибудет к вечеру. — Селим шагает в такт сестре, осторожно поддерживая её. — Если дорога будет быстрой. — Иншаллах. Сколько вы не видели друг друга? — Почти два месяца. — Селим улыбается ей. — Не так много.       Куда больше — на самом деле, ибо день без Баязида был равен для него году. Но такова их участь — Селим должен был подавить то восстание, а Баязид обязан завершить поход. — Тогда по тебе он соскучился едва ли не больше моего. — Михримах кивает слугам, что с почтением отворяют двери. — Надеюсь, ты не откажешь нам.       Улыбки — только их и видит Селим, когда входит вслед за сестрой в покои. Он ослеплён радостью, окончившейся тоской в лицах своих детей и племянников — и хоть они склоняются, покорно ожидая, когда Селим сам подойдёт к ним, нетерпение на их лицах столь же отчётливо, как и волнение. — Шах. Эсмахан. — Он по очереди целует дочерей, упоенный нежным, всё ещё детским ароматом их волос. — Гевхерхан. Мои драгоценные девочки.       Можно ли передать то, как сжимает грудь железной рукой, и как сладко успокоение, наступающее после исчезновения её тисков, при виде здоровых и счастливых детей? Селим рад крепким объятиям Орхана, стеснительной улыбке Мехмеда, тому, как они выросли и изменились. — Я знаю о твоих успехах в стрельбе, Орхан. — Селим кивает племяннику. — Да будет лук твой верным, а стрела пусть не ведает промаха. — Иншаллах, дядя. — Орхан почтительно кланяется ему. — Мехмед тоже очень старается. — Уверен, он станет настоящим львом нашей империи. — Селим переглядывается с Михримах. — Прилежно учись, Мехмед, но не торопись — всё придёт со временем. — А дядя Селим обучит вас лучше других. — Михримах лукаво склоняет голову, и Селим первым опускается за стол. — Не будем заставлять его ждать.       Он кивает, разрешая — терпким дуновением разносится запах щербета, перепелов и овощей, словно ещё одно напоминание о доме. Мир — вот, что испытывает Селим теперь, и сердце снова бьётся спокойно, когда он может видеть свою семью так: вместе и по отдельности каждого.       За общим столом, где нет ссор и недомолвок.       Не хватает лишь Мурада — его отважного, смелого шехзаде, что весь поход был с ними. Давно канули в Босфор страхи, недопонимания, и с лёгким сердцем Селим оставлял сына и брата вместе, зная, что один непременно защитит другого. Он вернётся скоро — чуть позднее Базяида, ибо санджак требует его руки, но Селим всё равно тоскует, как и всякий родитель по своему ребёнку. — Дорогу! Султан Баязид-хан Хазрет лери!       Не сговариваясь, они поднимаются одновременно — только Селим помогает Михримах, аккуратно поддерживая её. Каждый смотрит с волнением на открывающиеся двери, а младшие шехзаде не могут сдержать тихого «Отец!». Селим тихо выдыхает, вдруг ощущая томительное волнение — изменился ли он, и найдут ли они нечто новое друг в друге после разлуки? Баязид входит в комнату, принося с собой запах грозы, солнца и соленого моря — прежний, знакомый, но теперь более терпкий. Его глаза — глаза Султана, Владыки мира, будто зеленая тоска глубоких вод, плечи — словно две горы, меж которых может развернуться буря. Сладко колет в груди, когда Селим вспоминает о ночах, когда эти руки становились его убежищем, и молнии танцевали на кончиках ресниц, разражаясь тихим «Селим!». — Селим.       Он уже здесь — рядом с ним, и нет чувства теплее, чем снова очутиться в его объятиях. От того ли, что они давно не касались друг друга, Селим не может надышаться, не может заставить разомкнуть ладони — ведь Баязид и есть его воздух и плоть. — Добро пожаловать домой, Повелитель.       Селиму не нужно спрашивать, чтобы увидеть серые тучи горечи, тонущие в омутах предвкушающей тьмы. Он чувствует усилие, с которым Баязид отпускает его, слышит шепот, горячим дыханием опаляющий шею.       Ночью. — Баязид! — Звонкий голос Михримах лучится любовью. — Аллах уберёг тебя! — Я молился каждый день, чтобы Всевышний уберег вас. — Баязид подаёт ей руку, помогая снова сесть. — Надеюсь, ты и ребёнок здоровы. — Всё так. — Сестра кивает. — Мы скучали по тебе.       Её слова подтверждают дети — не глубиной поклонов, но почтением к отцу, Повелителю, и радостью, когда он раскрывает им свои объятия. Их и его облегчение будто расправивший крылья белоснежный голубь — снова полёт его безмятежен, полон сокрытой силы, и каждый взмах означает любовь, в которой каждый черпает свою долю. — Надеюсь, и для меня найдётся место. — Улыбка, с затаенной в уголках губ хитринкой, на миг превращает Баязида в прежнего себя, будто обращая время вспять. — Нельзя позволить Селиму одному выпить весь щербет.       Они смеются — и Селим улыбается тоже, купаясь в ласке, что невесомым касанием ложится на плечи от звучащей в голосе Баязида нежности. Он едва прислушивается к тому, что отвечает Михримах, и спрашивают дети — достаточно звука их голосов, и он готов закрыть глаза, чтобы плыть по их течению вечность.       Между детьми Хюррем-султан и султана Сулеймана больше нет вражды.

***

      Золотом догорает пламя свечи, передавая своё тепло мягким объятиям ночи. Здесь, на терассе, открывается особенный вид — Селим любуется глубокими водами, мерно дышит яркими цветами юного лета, что выглядят ещё прекраснее в наступающем закате. Он не один — на талии покоятся сильные руки, отросшая темная борода колет щёку, но сегодня даже тяжесть на плече кажется Селиму почти незаметной. Баязид крепко обнимает его, оставляя тягучие поцелуи на шее — Селим легко читает слова, что чертят его губы, и, упоённый долгожданным воссоединением, внимает им. Было время, когда они, испытав разлуку, сталкивались словно лёд и пламя — Селим помнит, как холодил кожу ветер, пока горячее тело брата вжимало его в светлый мрамор балкона. То безрассудство приятно и опасно вспоминать — потому, что оно и сейчас горячит кровь, потому, что уже осталось позади. Вместе с терпеливостью Баязида в их ночи пришло особенное удовольствие — Селим давно забыл о боли, о посторонних чувствах, и достаточно лишь сорванно дышать, повинуясь глубочайшему наслаждению. Доверие ли тому причина, страсть или любовь — он не знает, да и теперь, через столько лет, его мало волнует ответ. Его покой, смысл жизни в том, что прямо сейчас, завтра, через тысячу лет Селим может обернуться, заглянуть в родные глаза, и прошептать: — Баязид…       Все также легко утонуть в этом взгляде, топкости темной листвы, острых краях небес, прожигающих темноту зрачка горящими стрелами. Огонь, что царит в них, оживает, ласкает Селима своим жаром, оплетает, очаровывая собой. За эти глаза он готов отдать свои душу и сердце, будущие и прежние жизни, всё, что есть у него, и будет когда-нибудь. Ладони смыкаются на талии, притягивают ближе, и Селим опускает веки, отдаваясь нежному поцелую, в который вовлекает его Баязид. Он не говорит, и уже почти не слышит, но чувствует проникающий в сердце шёпот, и вторит в ответ.       Я люблю тебя, Селим.       Я люблю тебя, Баязид.