Пролог: Childhood's End
16 августа 2021 г., 15:47
«Воспоминание — это то, что согревает нас изнутри. Но также это то, что разрывает нас на куски».
— Haruki Murakami, Kafka on the shore
Если это лето — лето 1993 года — должно было иметь цвет, Луи бы уверенно сказал: зелёный. Сухой зелёный, почти жёлтый, цвет листьев на деревьях. Зелёный, иссохший из-за жары. Жаждущий зелёный. Зелёный, сожжённый солнцем. Зелёный цвет леса, крохотного леса деревушки. Лес, где все ребята собирались в одиннадцать часов утра, с содранными коленями, щеками, усыпанными веснушками, с полными карманами печенья, в полуразорванных одеждах. Ребята никогда не уходили далеко. Они оставались на краю, строя шалаши, взбираясь на деревья. Матери говорили им: «Это не доведёт до добра, однажды что-то произойдёт». Но ничего не происходило. Им было от пяти до двенадцати лет, с горящими глазами, желавшие — уже тогда — быть как взрослые: ходить дальше в лес, пробираться через терновник, бежать до самого озера. Луи был там, у озера. Ему было шестнадцать лет. Он был из тех, кому больше ничего не говорили. Его мать наблюдала за тем, как он уходил, крича ему, чтобы тот вернулся до обеда. Но Луи придёт домой не раньше вечера, когда ночь уже давно вступит в свои права, и она знала это. Без сомнений, она продолжала это говорить для галочки. Или потому, что она жалела своего мальчика, который постоянно просил у неё прощения, который плакал, возвращаясь домой с разбитым локтём, и который требовал пластырь с Губкой Бобом. Луи не был таким уже долгое время. Он уходил с пустым желудком, запрыгивая на доску и доезжая до самого начала леса с наушниками на голове. Он открыл для себя Pink Floyd несколько месяцев ранее. «Wish You Were Here» циркулировал по его венам. Роман всегда ждал его, с измученным видом и тёмными кругами под глазами. Он носил одни и те же шорты две недели, и на нём была очень свободная футболка, протёртая под мышками. С рюкзаками за спинами, они давали друг другу пять с громким хлопком. Луи брал доску в руку, пока наушники висели у него на шее. Они не смотрели на детей, проходя мимо них. Кусты терновника кололи им руки. Они не говорили ничего. Роман никогда не говорил много. Это был его лучший друг — конечно же по этой причине, но и по другим тоже. Когда они приходили на берег озера, там никого не было. Другие подтягивались после маленькими группами. Луи нравились эти моменты — один на один — с Романом. Они садились на сухую траву, снимали футболки. Роман вытаскивал из своего рюкзака что-то покурить, и они смотрели на озеро, потерянные в своих мыслях. Иногда Роман говорил ему об игре, для которой он пытался написать код, из-за которой у него была бессонница и которой он был одержим. Луи почти ничего в этом не смыслил. Он удовлетворённо кивал. Ему же нечего было рассказывать. Его дни проходили здесь, на берегу озера, за курением и питьём некачественного пива с другими. Ночью… Он не хотел об этом говорить. Ночь оставалась его тайной, бессонными часами просиженной перед окном с книгой на коленях, с сигаретой между пальцами. Часы, с прислонённым к холодному стеклу лбом, взглядом, направленным на тихие и спокойные улочки, часы за прослушиванием музыки и написанием плохих стихотворений. Роман не понимал этого. Меланхолия. Бессонница. Красота звёзд. Луи часто засыпал. Со скрещёнными руками за головой. Когда он открывал глаза, первое, что он всегда видел, — это зелёные листья на деревьях, а затем — огромная и глубокая синева неба. Он слышал смех других и выпрямлялся. На его локтях оставались следы ветвей, которые врезались в его кожу, пока тот спал. Роман сидел в нескольких метрах, деля пиво с девочкой, которую он хотел поцеловать уже как неделю. Луи поднимался, хватал футболку, чтобы вытереть пот, и искал Агату взглядом. И тут зелёный. Зелёный цвет купальника девушки. Она всегда носила один и тот же. Раздельный купальник насыщенного, агрессивного цвета. Возможно, поэтому Луи обратил на неё внимание. Агата была красивой. Она смеялась всё время намного громче других, закидывая голову немного назад. Её язык оказывался прикусанным зубами, когда она улыбалась. Под её пупком рос пушок белых волосиков, а на её спине, чуть ниже шеи, была набита татуировка цветка. Она всегда приносила травку, сворованную из заначки брата. Луи никогда не знал, что ей сказать. У них даже не было общих интересов. И затем, ей было восемнадцать, ему — шестнадцать. Она никогда им не интересовалась, у него даже не было скутера. Поэтому он просто наслаждался тем, что смотрел на неё. Ему нравилось то, как она завязывала волосы в пучок перед тем, как прыгнуть в озеро. Когда она выходила из него и вода стекала по её телу, пучка больше не существовало и её каштановые волосы прилипали к её коже, как щупальца. Он курил, и в промежутке между длинными затяжками он наблюдал за ней, зявязывающей узел на купальнике. На её правой ягодице остался след от полотенца, на котором она сидела очень долго. Однажды вечером, при свете костра, она сняла свою футболку. Луи часто думал о форме её груди, о цвете сосков, о её женственном теле, которое заставляло его бояться и которое он так желал. Да, был такой зелёный. Зелёный цвет леса, зелёный травы, которую он курил до тошноты, зелёный рисунка на рампе скейта, зелёный купальника Агаты, который, когда-то промокший, намекал на скрытые формы её тела. И затем, неожиданно, появился другой зелёный. Зелёный, который затмевал все остальные словно сладкий яд. Зелёный, о существовании которого Луи и не подозревал, — и особенно, зелёный, который он никогда не сможет заподозрить в том, что тот так перевернёт что-то в его животе. Тот зелёный — цвет, прячущийся во взгляде. Луи никогда не видел этого парня. Это был вторник — двенадцатое число. Он записал это тем вечером в своей тетради со стихами, не понимая особо для чего. Тот пришёл на берег озера вместе с Джимом. Джим сказал: «Это мой кузен, Гарри. Он здесь на лето». И Луи, как и остальные, поднялся, чтобы пожать Гарри руку. И именно тогда он заметил его взгляд. Спрятанный под длинными тёмными ресницами, с радужкой зелёного, такого светлого цвета, что та казалась прозрачной, сверкающей. Его зрачки ещё не были съедены ни мягкими наркотиками, которые они поглощали, смеясь, ни алкоголем, из-за которого их кожа становилась влажной, ни желанием тел, ни пустотой. Матовый взгляд, неопределённый, взгляд, который ничего не прятал, но в то же время скрывал многое. Луи коснулся ладони Гарри, и пальцы скользнули к его. Луи даже не сразу заметил, насколько те мягкие. Гарри смотрел на него, он не улыбался, он только сказал: «Привет». Затем он опустил руку и засунул её в карман своих джинсовых шорт. Он сидел с ними, посреди сухой травы. Джим всунул ему пиво в руки, и Луи сидел напротив, скрестив ноги. Все задавали ему вопросы. В основном девочки, конечно. Луи прекрасно понимал, что Гарри симпатичный. Не как городские парни, нет, он был более… У него был вид идеального парня: вежливый, немного загадочный, с белоснежной кожей и несколькими тёмными веснушками в верхней части носа. Когда он говорил, у него был застенчивый и отстранённый вид, словно он ничего не знал о том, как общаться с людьми, которым было плевать на то, что он рассказывал. Он не переставал возвращать на место слишком длинный локон своих волос, выскользнувший из банданы, который без конца лез ему в глаза. Когда он нагибался, чтобы взять пиво, Луи мог видеть через вырез его рубашки, как блестит маленький золотистый медальон, бьющийся о грудь. В конце концов, Луи поднялся и покинул подростков. Озеро начинало темнеть, лучи солнца медленно исчезали за верхушками деревьев. Он проскользнул за дуб и припустил шорты, чтобы отлить. Он выпил слишком много пива. И он неожиданно осознал, что был уставшим. Присутствие Гарри заставило его чувствовать себя некомфортно, как будто… как будто что-то поменялось. Луи знал: несмотря на то, что они могли сказать друг другу — как все подростки, которые хотели переделать мир своих родителей, слишком старых, чтобы те их поняли, — у них были свои привычки, их размеренная, аккуратная жизнь. Приход Гарри — это ещё одна песчинка в песочных часах, которые до этого показывали время предельно чётко. Он натянул свои шорты и прислонился на несколько мгновений к стволу дерева, наблюдая за своими друзьями, которые всё ещё болтали, передавая друг другу бутылки и косяки. Он слышал смех Агаты, возвышающийся над другими, возглас Джима, когда Вилли пролил половину пива на его колени. Он чувствовал всю эту беззаботность, из которой — вдруг — был исключён. Джим поднялся, чтобы прыгнуть в озеро, и круг сидячих разомкнулся. Тогда Луи поймал взгляд Гарри во второй раз. И это не было как в фильмах. Он не видел слепящих бликов, его сердце не начало биться сильнее, его ладони не начали потеть. Нет, ничего из этого. Это было просто, как большая и очень холодная пустота. Это вызвало то же чувство печали, которое он испытывал по ночам, когда тишина комнаты давила на него, и у него было впечатление, словно ничего в этой жизни не смогло бы его спасти. Он почувствует это снова, спустя годы, за тысячи километров от леса, Агаты, Романа. Но намного чётче. И оказываясь более напуганным. Ему будет двадцать два года. С просочившимися сквозь пальцы мечтами, с мучительным страхом пустоты, падения, творческого кризиса, непорочным, очистившимся, он будет сидеть в темноте крошечной комнаты, со взглядом, направленным на окно. Он будет видеть лишь невероятно мягкий неон японского минимаркета чуть ниже по улице. У него будет желание лишь спуститься, толкнуть дверь, найти в холодильнике сладкую газировку, чтобы смочь забыть горький вкус упавшей ночи. И тогда, обойдя полки, точнее уже на кассе, он вспомнит. Обо всём. О своей первой любви. О своём первом горе. О первом разе, когда он не сможет никого спасти. О кровавом вкусе поцелуя. О теле, дрожащем напротив его собственного. О паре зелёных глаз, забытых, похороненных так далеко в его памяти. Смутное воспоминание о подростковом возрасте, которое было там только для того, чтобы напомнить, что время — это след, что он не может наверстать упущенное, что все моменты радости эфемерны, что невозможно их пережить, если только не во снах — выцветших, бледных, беспросветных. Снах, которые заставляли плакать, как только наступал момент пробуждения. Да, первый раз он вспомнит безболезненно, возможно, с оттенком надежды. Это будет в Японии, в районе Киото, в 1999 году…
