Глава 1: Green Is The Colour
19 августа 2021 г., 10:59
1993 — Л У И —
«Ты сделал меня тем, кем я являюсь сейчас. Туда, куда бы я ни пошёл, всех, кого бы я ни видел и ни желал, я всегда измеряю их в свете твоего излучения».
— A. Aciman, Les Variations Sentimentales
— Я не понимаю, почему игра постоянно вылетает в этом месте. Луи сидит на земле, напротив холодной батареи в комнате Романа. У него болит спина из-за такого положения, но кровать его лучшего друга высоко и завалена кучей одежды, которую он совершенно не хочет перекладывать, чтобы расположиться. Да и затем, нахождение под окном позволяет ему курить. — Это никак не связано с кодом? Роман не отвечает, уже поглощённый строками с зелёными цифрами и буквами, комбинации которых Луи совершенно не понимает. Он никогда не понимает вещи, которыми занимается Роман. Он докуривает сигарету и поднимается, чтобы раздавить её на дне пустого цветочного горшка. Снаружи находился сад Романа, который выглядит как свалка. Куча покрышек, лежавших под старой крышей обвалившейся хижины, бельё, почти высушенное на верёвке, и в самой глубине — детские игры, в своём большинстве сломанные, ожидающие, когда кто-то отнесёт их на помойку. С момента, как Луи знает Романа, — с рождения, на самом деле, — он всегда видел сад в этом состоянии запустения и ветхости. Похоже на оставшуюся часть дома, к слову. Особенно с того времени, когда мать парня сбежала, уставшая наблюдать за тем, как её муж разваливается в кресле с пивом на животе и смотрит «Деррик» пустым взглядом. Луи знает, что Роман злится на свою мать из-за того, что та начала новую жизнь вдали от них. Он это понимает. Он закрывает окно и прислоняется на мгновение лбом к стеклу, обращая взгляд к небу. — Было бы неплохо, если бы началась гроза. Он не ждёт ответа Романа, только смутное ворчание сигнализирует о том, что тот его услышал. Тогда Луи продолжает: — Благо, она всё равно скоро начнётся. Я не могу выносить эту жару. За ним Роман печатает на клавиатуре с максимально возможной скоростью. — К тому же меня бесит, что мы заперты здесь. — Если тебе скучно со мной, ты можешь проваливать. Луи улыбается. Он поворачивается, опираясь ладонями на батарею. Роман даже не пошевельнулся, оставаясь сконцентрированным на цифрах. — Ты придурок. Я хочу сказать, что меня бесит, что мы не можем быть с другими. На озере. — В любом случае, там нам тоже скучно. Это не сильно на что-то влияет. Луи молча кивает. Это правда, что их вечера совершенно идентичны. Это правда, что их жизни скучные. Но… но Луи думает, что это легче переносить, когда ты окружен другими людьми. Это не так тяжело, потому что ему достаточно поднять глаза, чтобы увидеть на лицах других ту же тоску, ту же усталость. Сколько лет они ещё проведут в этой дыре, делая вид, что всё это имеет смысл? Луи возвращается на своё место. Он выдёргивает нитку, вылезшую из его футболки. По возвращении домой, он поидёт в выпускной класс. Затем он должен будет выбрать: работа или учёба? Этот простой вопрос заставляет его хотеть рыдать. Потому что у нет желания заниматься чем-то. Это просто: ничего. Работа? Нет, спасибо. Он не хочет закончить, как свои родители, пахать как лошадь, чтобы получать мизерную зарплату, быть по уши в долгах и даже не иметь возможности путешествовать. Учёба? Он не способен на это… И это раздражает. Он ненавидит сидеть на стуле часами, слушая преподавателя. Это не так, как на самом деле люди учатся, он уверен. И потом, кто установил, что знание теоремы Пифагора, прочтение всего Эмиля Золя, знание испанского языка были необходимыми вещами, чтобы добиться чего-то в жизни? Луи нравится писать. Единственный момент, когда он чувствует себя на своём месте в лицее, это на занятиях по французскому, когда им надо написать эссе. Его преподаватель ему как-то сказал: «Ты хорошо пишешь, Луи. Ты уже думал записаться на курсы, чтобы улучшить навык?». Но он не хочет, чтобы его учили, как правильно писать. Разве можно научить таким вещам? Разве это не что-то, что мы несём внутри себя, что живёт в нас? Кто смог бы его научить писать, когда у него у самого уже есть знание того, как он может сделать слова жгучими, и сладкими, и грязными? Луи знает, что, когда он что-то создаёт, — это красиво. Он также знает, когда он может всё выкинуть в мусорное ведро. Это необъяснимо. Он не хочет, чтобы кто-то приходил и научными словами объяснял всё то, что он делает. Он не хочет, чтобы его учили. Он хочет просто чувствовать. Он вздыхает. Пальцы Романа танцуют над клавиатурой, и он шепчет что-то, что Луи не всегда понимает. Он мог бы вернуться к себе, но у него нет желания находиться один на один со своими мыслями, которые разбивались, менялись и оглушали его. Но жара сокрушает его. У него есть стойкое желание поплакать. Он знает, что должен уйти. Нитка от его футболки рвётся. Нужно сказать что-то прежде, чем он лопнет. — Эм… Тебе не кажется, что кузен Джима странный? Роман неопределённо пожимает плечами. — Гарри? — Ага. Его пальцы замедляются над клавиатурой. — Сэм сказала мне, что он гей. Возможно, это поэтому… Луи обвивает нитку вокруг своего пальца. Он тянет, пока кровь не начинает проблемно циркулировать. Его кожа сморщивается и становится то красной, то белой. — Откуда она знает? — Без понятия. Возможно, он ей рассказал. Нитка рвётся. Кровь продолжает циркулировать. Луи надавливает на свой всё ещё раздутый палец ногтём большого пальца. — Она несёт всякий бред. Роман перестаёт печатать и поворачивается, с нахмуренными бровями. — В чём твоя проблема, Луи? — Ни в чём. — Тебе не нравится Сэм? — Ты знаешь, что мне наплевать на Сэм. Роман смеётся, немного странно. Он выглядит слегка разозлённым. — Ты говоришь это, потому что она моя девушка? Луи смотрит на него мгновение, с непроницаемым выражением лица. Затем он шепчет, пожимая плечами. — Нет. Роман сдавливает челюсти, но ничего не говорит, возвращаясь к экрану своего компьютера. После нескольких секунд тишины он всё же произносит: — В любом случае я бы не удивился, если бы он был педиком. — Почему? — Ты видел, как он одевается? Луи слабо качает головой. — Лучше нас. Как кто-то, кто живёт в большом городе, — Роман начинает смеяться. — Вполне возможно… Но в любом случае… Я уверен, что ты его возбуждаешь. Луи слабо улыбается, и поднимает свою свёрнутую толстовку, лежащую рядом. Он надевает её и поднимается. — Почему именно я? — А почему не ты? И… ты куда? — Я иду домой. — Уже? — Ага. Я обещал маме вернуться к ужину. Роман качает головой. Луи немного неловко оставлять его, и он пялится мгновение на экран компьютера. — Ты продашь игру, когда она будет готова? — Не знаю. Я попробую, полагаю. Если кто-то захочет. — Не терпится попробовать поиграть. Роман улыбается и наигранно делает жест раздражения ладонью. — Я уверен, что ты всё завалишь. Ты не умеешь… Так, проваливай и дай мне поработать. И Луи выходит из комнаты, смеясь.***
Снаружи начал капать дождь. Луи натягивает капюшон толстовки и засовывает руки в карманы. На улице нет ни единого человека. Надвигающаяся гроза заставила разбежаться всех по домам, и Луи переходит через дорогу, даже не проверяя, едет ли машина. Он идёт прямо по торговой улице, огибая церковь. Гроза уже недалеко, Луи чувствует её дыхание за своей спиной. Он прибавляет шаг. Однажды, смотря телевизор, он наткнулся на историю про ребёнка, в которого ударила молния. У него была испещрённая шрамами спина, а правая рука осталась с нарушенной моторикой. С того самого момента Луи скручивало живот, когда гроза угрожала своим присутствием. Он открывает калитку, чтобы пройти на детскую площадку. Тут тоже никого, все дети, должно быть, уже дома, чтобы поужинать перед тем, как начнутся мультики. Однако Луи не может не поднять голову, когда слышит скрип качелей. Он хорошо знает этот звук. Он часто слышит его, когда окно в его комнате раскрыто — его дом находится прямо возле парка. Он слегка щурится, убирая чёлку, которая упала ему на лоб, назад. На них кто-то сидит, медленно покачиваясь. Кто-то, чьи ступни касаются земли. Кто-то в футболке, с лицом, обращённым к деревьям, с наушниками на голове. Гарри. Луи мгновение сомневается. Его шаг замедляется, и он кусает губу. Ему хочется добраться до укрытия, — ужасно хочется — но Гарри… интригует. Все эти дни. И он никогда не смел заговорить с ним из-за всех друзей, окружавших его, но… это идеальная возможность. Гарри совсем один. Тогда Луи направляется к нему. Он проходит под балками, окружавшими качели, и останавливается в нескольких шагах от Гарри, который немного подпрыгивает, услышав, как тот подошёл. Луи видит, как тот делает тише музыку. Однако наушники всё ещё на его голове. — Привет, Гарри. Луи сейчас выглядит как придурок, потому что он не знает, что ему сказать. И у парня всегда такое безэмоциональное выражение лица. Он не понимает, тот просто такой скромный или Луи его раздражает. — Привет… Ты что-то хочешь? — Эм, ничего особенного. Я просто шёл домой и увидел тебя. Гарри качает головой. Похоже, он не понимает, к чему клонит Луи. Отлично, тот тоже не понимает. — Ну, что ты всё-таки здесь делаешь? Гарри немного улыбается. Его пальцы обвивают верёвку качелей, пока ногой он продолжает отталкиваться от земли. — Это непонятно? — Не особо, — Луи пожимает плечами. — Я сбегаю из дома Джима. Улыбки появляются на их лицах. Луи хорошо знает Джима. Он знает его семью. Его дурная мать проводит половину времени за тем, что кричит на своих детей. Отец, который не смеет ей что-либо сказать, всегда прячется в гараже. Более того у него пять братьев и сестёр, один более чокнутый, чем другой. Луи как-то обедал у них. Он до сих пор помнит запах затхлости, сырости стен в ванной комнате, беспорядок в гостиной. Что же, да, он понимает. — Что ты делаешь у них? Гарри молчит. Затем он снимает наушники, позволяя им свисать с шеи. Тогда Луи понимает, что ему удалось перевести внимание на себя. Одна мысль приносит ему удовольствие. — Я приехал с мамой. Она разошлась с моим отцом неделю назад, и ему нужно было где-то провести лето, чтобы найти квартиру и прочее. У меня не было выбора. — Я понимаю. Вокруг них сильный ветер заставляет дрожать листья деревьев. Гроза приближается. Луи чувствует вибрации под ногами. Он немного отступает, всё ещё сомневаясь. Он не уверен насчёт того, что собирается предложить, не уверен, что это будет хорошей идеей и что Гарри вообще согласится. Он вспоминает, что недавно ему сказал Роман: «Уверен, ты возбуждаешь его». Это глупо. По итогу Луи произносит: — Если ты хочешь, пойдём со мной. Сейчас начнётся гроза, тебе надо где-то укрыться. Ты сможешь поужинать у меня. Гарри всё ещё качается. Кончик его кроссовка поднимает немного песка. Затем его руки неожиданно отпускают верёвки качели. Он поднимается, убирая прядь волос за ухо. — Это далеко? — Совсем нет. — Тогда хорошо.***
Луи чувствует себя немного неловко с того момента, как он пригласил незнакомца к себе. И неожиданно все недостатки дома начинают бросаться в глаза, когда до этого он не обращал на них внимания. Заходя в дом, он морщится, замечая бельё, сложенное на столе в гостиной; грязная посуда всё ещё стоит в раковине. Гарри осматривается. Его огромные глаза, кажется, запечатляют все детали, анализируют каждый уголок помещения. Луи идёт перед ним, провожая через комнаты. Он не хочет задерживаться. Он не хочет, чтобы Гарри заметил недостатки, грязь, пыль, бардак. Гарри останавливается только у Каны, их полуглухой кошки, которая начинает облизывать ему пальцы, как только тот подносит руку, чтобы потереть ей кончик носа. Луи улыбается. Он говорит, что Кана уже старушка и что, обычно, она не очень любит незнакомцев. В реальности же он говорит это, чтобы доставить Гарри удовольствие, потому что Кана ладит совершенно со всеми. Когда Гарри выпрямляется, он направляется к комоду в гостиной и берёт рамку с фотографией. На ней изображён Луи, вернувшийся с занятий. Фотография со времён, когда у него ещё была эта прядь Тинтина, которую он укладывал пятнадцать минут по утрам, используя тонну геля. Луи морщится. Он говорит: «Забудь это фото», и Гарри посмеивается. Поскольку Гарри, кажется, хочет осмотреть все фотографии в гостиной, Луи оставляет его, чтобы взять булочки и достать апельсиновый сок из холодильника. Он кладёт всё на поднос, который был куплен в Мон-Сен-Мишель целую вечность назад. Гарри возвращается к нему, спрятав руки в карманах шорт. — Мы можем посмотреть твою комнату? — Мы туда и идём. Луи был счастлив покинуть гостиную. Во всём доме ему нравилась только своя комната. Это его укромный уголок. Его убежище. Место, которое знает все его секреты. Первый раз, когда он курил, смеясь, вместе с Романом, оперевшись на подоконник. Первый раз, когда он попробовал алкоголь — это было отвратительное на вкус пиво, которое он стащил у отца и из-за которого у него потом ужасно болел живот. Первый раз, когда он поцеловал девчонку, — это было немного неловко, пока она не отстранилась от него, оставляя поцелуй на щеке и говоря: «У меня нет желания продолжать, Луи». Его кровать, его окно, его библиотека, забитая до отказа, его рабочий стол, завешанный открытками, принесёнными из Лувра, прожжённый в нескольких местах ковёр, плюшевый медвежонок, подаренный бабушкой на его рождение, — вся его жизнь на нескольких квадратных метрах, вся жизнь перед глазами Гарри. Луи ставит поднос на покрывало и садится прямо, наблюдая за Гарри, который, в свою очередь, бродит по комнате точно так же, как в гостиной. Его руки влажные — это тревога, конечно же, которую замечает парень, из-за чего Луи становится ещё более неловко. Но Гарри ничего не говорит. По итогу он просто возвращается к нему, с умиротворённым лицом, и присаживается. Капли дождя бьются о стекло, и Луи чувствует себя слишком взволнованным. — Тут лучше, чем у Джима, — наконец произносит Гарри, ложась на подушку. Они улыбаются друг другу, и Луи протягивает ему одну из двух булочек. Гарри благодарит его и надкусывает. На его губах остаётся немного шоколада. Он стирает его большим пальцем и облизывает. Луи прочищает горло, беря стакан с соком. Атмосфера стоит странная. Не неприятная, но просто… странная. Потому что они на самом деле не знают, о чём разговаривать. И Луи постоянно отвлекается на то, как Гарри облизывает уголки своих губ после каждого укуса, чтобы убрать оставшиеся крошки. Затем Гарри доедает булочку и начинает спрашивать у Луи, какие книги он предпочитает. Об этом просто говорить. Луи обожает читать. Не очень сильно то, что преподаватели задавали, но он всё равно читал. Комиксы, манги, приключенческие романы, детективы, паршивые эротические романы его матери и жуткие триллеры. У Гарри совершенно другие вкусы. Он говорит, что предпочитает классику: Вирджинию Вульф, Оскара Уайльда, Дюрас, Флобера, Гюго… Имена, от которых у Луи голова идёт кругом, авторы, для чтения которых Луи никогда не мог найти смелости. Но Гарри тоже любит мангу. По итогу они оказываются лежащими на ковре, окружённые томами «Акиры» и «Жемчуга дракона», придумывающими героев, пришедших с других планет. И Луи чувствует себя хорошо. У него больше нет впечатления, словно ему шестнадцать, что ему некомфортно находиться в своём теле половину времени, чувствовать эту тяжесть в груди, которая мешает ему дышать, как только он начинает думать о будущем. Он простой подросток, смеющийся как идиот над абсурдными именами, которые предлагает Гарри, потерянный в огромной бездне его глаз, с сердцем, бьющимся немного быстрее, как только тот расплывается в улыбке, выдающую его ямочку. Гроза словно окружает дом, держит их на ладони — её пальцы повсюду, но Луи больше не обращает на это внимание. Потому что Гарри разговаривает с ним своим медленным и успокаивающим голосом, потому что Гарри листает страницы его манги, смотрит на рисунки, спрашивает его, почему он не любит того или иного персонажа и почему он обожает другого. Гроза проходит так же быстро, как начинается, дождь всё ещё стекает по холодной плитке. Наступает вечер, и комната застывает в голубоватом цвете вечера конца лета, очень влажного — предвестника ясного дня. Луи и Гарри перестают говорить. Они сидят на подоконнике, с видом на сад. Они курят в тишине, умиротворённые. Вдалеке они слышат смех детей, которые играют на площадке. В деревьях, несмотря на опускающуюся ночь, начинают стрекотать насекомые. Гарри первый поднимается, когда его сигарета оказывается раздавленной о деревянные ставни. Он вздыхает, проводя пальцами по волосам, и говорит: — Я должен идти, мама будет переживать. Луи качает головой. Он не хочет показывать, что он расстроен, но это правда. Тогда он ничего не говорит. Он только провожает парня до двери, бросает ему «до завтра», чувствуя себя ужасно опустошённым, когда Гарри начинает отдаляться. Когда он поднимается в комнату, та кажется ему пустой. Манги, разбросанные по полу, даже не улучшают положения. Луи отталкивает поднос, лежащий на кровати, и устраивается между подушками, сворачиваясь калачиком. Он кладёт ладонь на грудь и немного давит. Потому что ему больно. Он чувствует тупую боль, немного странную. Он закрывает глаза. В течение многих минут он сдерживает себя. Однако желание сдавливает ему живот. Тогда, очень медленно, с сжатыми веками, он скользит рукой в шорты. Ткань спускается ниже, и он оборачивает ладонь вокруг уже затвердевшего члена. Это не длится долго. Он трясётся, он кусает зубами подушку. Он не стонет его имя. Это было бы слишком жестоко, слишком реально. Но он думает о нём, о его языке, скользящим по губе, о длинных пальцах, задевающих его собственные и гуляющих по страницам манги, о дыме, слетающем с его губ во время курения, о носе, о его взгляде, о его чёрных зрачках, о его глубоком и хриплом голосе, о бёдрах со светлыми волосками, об округлостях его коленей, о его выступающей лодыжке. Все эти мельчайшие детали, которые он держал в своей голове и даже не подозревал об этом. И тогда он плачет. Долго. Снаружи снова начинается дождь — тяжёлый и частый, который попадает на ковёр с глухим звуком. Луи не двигается. Он ждёт, с рукой, всё ещё прижатой к промежности шорт, с липкими пальцами. Он ждёт, что солнце взойдёт, что солнце обожжёт его кожу, что солнце сотрёт его воспоминания. Он знает, что после дождя хорошая погода будет способна всё поглотить.
