CELA AUSSI PASSERA

1999

— Г А Р Р И —

« Все говорили мне, что любовь слепа,

А потом я увидела твоё лицо, и ты ошеломил меня,

Наконец-то именно мы являемся счастливчиками. »

— Lana del Rey, Lucky Ones

      Долгое время, засыпая по ночам после лета 1993 года, Гарри сжимал медальон на шее, чтобы не расплакаться. Круглый металл впивался в его ладонь и причинял боль. Он вспоминал, как Луи держал его между зубами, когда они занимались любовью, его глаза блестели в лихорадке, в них плескалось желание. Воспоминание заставило его снова зарыдать. Он закрыл веки. Рот, казалось, был полон слюны, готовой его задушить. Луи был повсюду, даже в серых чернилах его многочисленных кошмаров.       Потом Луи исчез. Медленно. Исчез вместе со всем остальным, всем, что когда-либо причиняло ему боль, всем, что он никогда не хотел вспоминать. Глаза Луи. Улыбка Луи. Руки Луи. Мягкость волос Луи. Колени Луи. Вкус его рта и кожи. Гарри задвинул всё на задворки сознания. Он не хотел больше думать.       Именно сидя на диване, обхватив руками шею Элио и удобно устроившись на его плече, он и услышал эту фразу. Они смотрели фильм, уединившись в комнате с телевизором. Тени образовывали на голых стенах извилистые орнаменты, и Гарри было трудно сосредоточиться на сюжете. Его сердце немного болело, как всегда в те дни. Пальцы Элио коснулись его плеча, и он подумал, что будет, если он поцелует его сейчас. Взорвутся ли в его животе те же звёзды, которые порождались от губ Луи? И вдруг, на чёрно-белом фоне, с сигаретой в уголке рта, герой фильма прошептал, слегка охрипшим голосом: «В идеале мы должны поубивать себя. В наших головах. А потом возродиться, разговаривать, смотреть друг на друга, быть вместе, как будто мы никогда не встречались». Гарри напрягся. Он не мог вспомнить остаток фильма. Всё, о чем он мог думать, — это те несколько предложений, те режущие слова, которые отозвались в нём и открыли зияющую рану в его сердце.       Эта фраза крутилась у него в голове уже несколько дней. Он слышал её всего один раз, но знал наизусть. В идеале мы должны поубивать себя… В наших головах… А потом возродиться… Гарри ещё не знал, хочет ли он возродиться. Но убить себя — да. В своей голове. Чтобы некому было закричать, когда найдут его тело. Чтобы никто не поднял шум. Умереть в одиночестве. Чтобы никто не заметил. Ему нравилась эта мысль. Ему нравилось думать о том, что люди будут подходить к нему, разговаривать с ним, улыбаться ему, не подозревая, что внутри него всё разрушено. Ему нравилось представлять своё тело как пустую оболочку, наполненную ветром и несколькими горькими слезами, что оставили белый след своей соли на его костях.       Именно так Луи исчез полностью. Так Гарри удалось защитить себя. После всего этого оставить Элио было уже не так сложно. Гарри больше ничего не чувствовал. Или очень мало. Иногда от слишком жаркого солнечного луча у него щемило сердце. Иногда смех ребёнка в парке заставлял его поднять глаза на небо, пока в животе поселялось рассеянное тепло. Иногда пыль, летающая перед экраном кинотеатра, напоминала ему о пыли в маленькой хижине в глубине зелёного леса, а слёзы, лившиеся из глаз во время титров, напоминали о том, что где-то внутри себя он всё ещё жив.       Несмотря ни на что, Гарри считал, что у него всё получилось. Он жил так спокойно. Он убежал от всего этого, думая, что Япония поможет ему открыть новую страницу в плохом романе, которым была его жизнь. Постепенно он научился доверять людям. У него появились друзья, может быть, тех не очень много, но это люди, на которых он мог положиться. Он перестал думать. Каждое утро было окрашено теми же цветами, как и предыдущее. Жизнь была серой или белой, как пар, выходящий из чашки с чаем за завтраком. Он никогда не позволял себе выходить за рамки удобной рутины, которую сам выстроил. Единственный раз, когда его сердце забилось быстрее в этом потоке спокойствия, был, наверное, тот день, когда он выбежал на середину дороги, чтобы подобрать свернувшегося клубком маленького котёнка, которого едва не переехали. С тех пор Моти был единственным, кто устраивался на его груди по ночам и согревал его.       Гарри больше не позволял себе копаться в прошлом. Всё исчезло, поглощённое километрами расстояния, бездонными океанами. Гарри не говорил о том, что привело его сюда. Да его никто и не спрашивал. Гарри просто строил для себя будущее, и, возможно, оно выглядело довольно скучным для тех, кого он встречал, но ему было всё равно. Ему не нужно было большего. Он не хотел большего. Гарри предпочёл бы жить без чувств, чем умирать от боли с каждым вздохом.

***

      И всё же… Сегодня Гарри не колеблется ни секунды, отступая в сторону, чтобы впустить Луи в свою крошечную квартиру. Он включает свет в коридоре и закрывает за ними дверь. Снаружи всё ещё идёт дождь, стуча по крыше и окнам с унылым грохотом, который, казалось, отрезал их от остального мира. Гарри любит эту апокалиптическую атмосферу, когда он остаётся один. В этот же раз? Он пока не понимает. Ему кажется, что все его движения замедлены, размеренны. Он боится, что дышит слишком тяжело и что-нибудь сломает, или вдруг начнёт плакать. Позади себя он слышит смех Луи, который обнаруживает Моти.       — Привет… Ты милашка.       Гарри прикусывает губу, чтобы не улыбнуться. Он снимает промокшее пальто, снимает бини и проводит рукой по волосам, чтобы распутать их. Всё будет хорошо. Когда он оборачивается, Луи держит Моти на руках и чешет ему голову. Его кот, предатель, мурлычет и смотрит на хозяина.       — Как его зовут?       — Моти.       — Забавное имя… Что оно означает?       Гарри смотрит, как Моти вырывается из рук Луи, с явным намерением потребовать свою порцию еды.       — Это название местного десерта… Я дам тебе попробовать.       Он идёт на кухню, стараясь не думать о том, что уже некоторое время слишком спонтанно включает Луи в своё будущее, и берёт миску Моти, чтобы положить ему что-нибудь поесть. Когда он поднимает глаза, Луи стоит, прислонённый к двери, оглядывая небольшую комнату. Прямо как я, когда впервые вошёл в его дом тем летом… Он качает головой и прочищает горло, внезапно смутившись:       — Ты… Я имею в виду, тебе следует снять свитер. Ты промок… Я могу одолжить тебе что-нибудь. Хочешь пойти в ванную?       — Да, пожалуйста.       Луи улыбается ему. Гарри ведёт его в ванную, извиняясь, что она такая маленькая. Луи пожимает плечами.       — Мне всё равно, Гарри. Очень мило с твоей стороны… позволить мне остаться здесь.       Гарри не отвечает. Он просто отходит, пробормотав, что вернётся с одеждой. В своей комнате он на мгновение застывает перед шкафом, глядя на себя в отражении зеркала, висевшем на дверце шкафа. Всё его тело кажется странно маленьким, как будто ему снова шестнадцать лет, у него неуклюжие конечности и эта глупая манера вытягивать плечи вперёд. Он вздыхает. Он видит через окно за спиной, как дождь ужасно медленно хлещет по деревьям и крышам. Мир не имеет цвета, это просто серая туча, набухшая от воды и ветра. Это его мир. Его мир, который неожиданно уживается с другим — миром Луи, который, возможно, голый стоит в душе за стеной, — миром солнечного света и карамельной кожи, огромных, как небо, голубых глаз, смеха и лёгкого существования.       И Гарри, так долго живший в редком свете угасающего в буре вечера, снова горит желанием увидеть рассвет, его розовые пальцы, его улыбку.       Он садится на кровать и снова вздыхает. Моти крутится у его ног, трётся и мурлычет.       — Я знаю… я знаю… — бормочет Гарри, глядя на него. — Я говорил, что больше не впущу Луи в свою жизнь, но он… Ты не видел его, когда он уходил под дождём.       Кот останавливается и смотрит на него своими большими круглыми глазами, как будто действительно слушает.       — Я не мог позволить ему вернуться в рёкан одному, когда идёт такой сильный дождь. И… Не знаю, зачем я его так глупо обнял, но это было приятно, понимаешь? И это Луи, в конце концов. Ты его не знаешь, но я… Я много знаю о нём. Я провёл с ним лучшее лето в своей жизни. Даже если в то же время всё пошло не так.       Моти начинает зевать, затем отводит взгляд от Гарри, запрыгивает на кровать и сворачивается в клубок. Парень улыбается и протягивает руку вперёд, чтобы погладить кота между ушами.       — Тебе ведь всё равно на то, что я скажу, правда? Всё в порядке. В принципе, ты прав. Это не очень интересно.       Несколько секунд он стоит неподвижно, прислушиваясь к успокаивающему звуку душа в соседней комнате, затем наконец встаёт и начинает рыться в шкафу. Луи меньшей комплекции, чем Гарри. Но у него есть формы… Гарри не мог не заметить щедрый изгиб его бёдер и ягодиц за всё то время, что они провели вместе за последние несколько недель. Он берёт с задних полок пару спортивных штанов и толстовку, внезапно вспомнив, что просто одалживает одежду Луи, и неважно, как хорошо она будет выглядеть. Неважно, подходит она ему или нет.       Он выходит из комнаты, бросив последний взгляд на заснувшего Моти. Гарри в тысячный раз говорит себе, что очень хотел бы быть таким же спокойным, как этот кот.       Луи выходит через десять минут. Бросив вещи возле ванной, Гарри проскальзывает на кухню, чтобы заварить чай. Уже поздно, может быть, полночь, но ему не хочется спать, и он уверен, что Луи тоже не захочет. Он ставит поднос на маленький плоский столик в гостиной и после минутного колебания включает телевизор. Это довольно скучный документальный фильм об истории Токио. Идеально. Он обходит диван, нервничая. Он смотрит на свой горшок с промокшей геранью, стоящий за окном. Маленькие цветы колышутся на ветру, их лепестки влажные и блестящие от дождя. Когда завтра утром он откроет ставни, земля будет приятно пахнуть, как всегда под конец грозы. Он проведёт час, сидя на маленьком балконе и вдыхая туманный силуэт гор вдалеке. Может быть, Луи всё ещё будет спать в своей постели, и он вспомнит его тело, завернутое в пуховое одеяло, смуглые плечи, вылезающие из-под белой простыни, волосы, разметавшиеся по подушке. Он не решится пойти и посмотреть, просто постучит в дверь и спросит: «Луи, хочешь позавтракать?» И Луи встанет, его глаза будут опухшими от сна, а голос — охрипшим. Он будет таким красивым, что за него не грех будет умереть. Когда он наконец уйдёт из дома, Гарри снова упадёт на диван и начнет плакать.       Гарри вздрагивает, когда дверь ванной открывается. Его задумчивость вдруг кажется нелепой, и он нервно отходит от окна.       — Как всё прошло? У тебя была горячая вода? Система иногда бывает капризной.       — Нет, всё было в порядке. И с одеждой тоже. Спасибо.       И только сейчас Гарри понимает, что на Луи действительно одежда, которую он ему одолжил… Его одежда. Которая, несомненно, пахнет им. Он быстро оглядывает Луи с ног до головы, находя его ужасно очаровательным в безразмерных спортивных штанах.       — Пришлось закатать рукава… Кажется, ты вырос больше, чем я, — усмехается Луи, слегка натягивая толстовку.       Гарри улыбается и пожимает плечами.       — Тебе идёт… То есть, быть маленьким. И одежда тоже. То есть… Да. Тебе идёт.       Луи слегка хмурится, словно не понимает, почему Гарри так заикается. Тем не менее, он достаточно вежлив, чтобы не спрашивать об этом, и садится на диван, совершенно спокойно. Гарри следует его примеру и тянется за чашкой горячего чая. Ему нужно что-то взять в руки, чтобы не грызть ногти. Он не хочет, чтобы Луи заметил его нервозность. Он не хочет, чтобы Луи понял, что он всё ещё тот неловкий, застенчивый ребёнок из лета 1993 года.       — Так это твоя квартира?       — Ага… Последние три года. Она небольшая, но мне нравится.       — Ты живешь один?       — Да. Один.       Луи, похоже, анализирует ответ, постукивая пальцами по своей чашке чая. Гарри гадает, рад ли он узнать, что в его жизни никого нет. Или ему немного жаль его. Наверное, и то, и другое… Должно быть, за прошедшие шесть лет у Луи было много возлюбленных. Гарри до сих пор не может понять, как тот может быть одинок.       — Твои друзья не будут сердиться на нас за то, что мы уехали? — продолжает Луи.       — О, нет, не будут. Не волнуйся, они поймут.       Луи дует на свой чай и делает маленький глоток, а затем морщится.       — Горячий.       — Всё, что тебе нужно было сделать, это подождать.       — Ты же знаешь, что я нетерпеливый.       Гарри слегка улыбается. Между ними повисает уютная тишина, и Гарри впервые осознаёт, что его нервозность, вероятно, связана с тем, что они находятся один на один в обычно пустой комнате. На данный момент их встречи всегда проходили в конбини, или в саду рёкана, или в Киото. Вокруг них были люди. Они не могли вести себя слишком фамильярно… К тому же, Луи действительно не позволял себе намекать на прошлое. На этот раз атмосфера совсем иная. Темно. Дождь окутывает их надёжным коконом. Голос Луи мягкий. Он располагает к доверию. И Гарри чувствует, что может отпустить себя… Он может захотеть довериться кому-то. Эта мысль уже не так сильно пугает его.       Он прочищает горло и говорит:       — Я хотел извиниться за то, что сделал раньше. Я не хотел тебя ни в чём обвинять. Я верю тебе, когда ты говоришь, что тебя привела сюда случайность.       Луи слушает, слегка наклонив голову вправо. Его внимательный взгляд придаёт Гарри силы, необходимые для продолжения.       — Кстати, я рад, что ты здесь. Мне очень приятно видеть, что у тебя всё хорошо и что… что годы не изменили тебя.       Луи начинает улыбаться, его глаза сверкают в темноте. Между ними — белый пар, выходящий из чашек. Гарри чувствует себя легче. Смелым.       — И ещё я хотел извиниться за то, что сделал с тобой. Шесть лет назад. За… За то, что был глупым трусом. Я знаю, я всё испортил. Ты заслуживал лучшего. Так что… Вот так.       Он смущённо смеётся. Наступает тишина, и он думает, не слишком ли далеко он зашёл, говоря об их прежних отношениях, пока Луи осторожно не ставит свою чашку на кофейный столик и не берёт его за руки. Его пальцы теплые в ладонях Гарри.       — Эйч. Ты никогда, никогда не был трусливым и глупым. Я не могу сказать, что ты не разбил мне сердце, но… Нам было шестнадцать, понимаешь? Это было очень давно. Я оправился. После тебя приходили другие мальчики и топтали моё сердце, не волнуйся.       Он посмеивается в ответ, немного горько. Гарри открывает рот, чтобы пробубнить следующую вещь, пришедшую ему на ум, очень смущённый тем, что вызвал у Луи плохие воспоминания, но парень не даёт ему на это времени. Его глаза наполняются всепоглощающей нежностью, когда он снова начинает говорить.       — Но знаешь что? Среди всех этих историй, наша всегда была единственной, о которой я не жалел. Не жалел, что любил всей душой. Если бы мне пришлось вернуться назад, зная… зная, что ты собираешься сделать, я бы снова сделал всё, чтобы ты посмотрел на меня. Чтобы ты поцеловал меня. Чтобы ты положил на меня свои руки. Что угодно.       — Я не понимаю, как ты можешь так думать…       Голос Гарри немного приглушён. Чай в его чашке остывает. Пар уже не такой густой. Гарри чувствует, как его ладони потеют, прижимаясь к рукам Луи.       — Ты не понимаешь, потому что у тебя всегда была низкая самооценка. Я знаю, ты тоже никогда не верил в меня. Я знаю, ты думал, что я играю в игры, что я несерьёзен.       — Нет, я просто…       — Хаз.       Луи улыбается ему. Правда, улыбка получается не такой яркой, как несколько минут назад, а слегка скомканной. Гарри даже не успевает осознать, что Луи только что использовал прозвище, которое никто не произносил при нём уже шесть лет. Прозвище, которое Луи произносил только шёпотом, когда стонал ему в ухо в сырой тени хижины. Всё, что он может видеть, — это улыбка, и это больно. Потому что он знает, что Луи прав. Он позволяет ему продолжать, его сердце тяжелеет.       — Мне было шестнадцать, это правда. И я только познавал свою сексуальность… Я был глупым ребёнком, абсолютным идиотом. Возможно, я не был идеальным для тебя, я осознаю это. Но когда я сказал тебе, что хочу сбежать с тобой… Когда я сказал тебе, что хочу, чтобы мы потом жили вместе… Когда я сказал тебе, что собираюсь рассказать обо всём остальным, что мне всё равно, что они думают обо мне, о нас, — это была правда. Я никогда не стыдился того, что люблю тебя. Я никогда не боялся. Я бы пошёл за тобой хоть на край земли… Я бы поехал в Японию, если бы ты этого хотел.       Последняя фраза заставляет Гарри рассмеяться. Этот смех влажных, размытый слезами, собравшимися у края его век. Он даже не знает, почему плачет… То ли от искренней нежности, которой он не заслуживает, то ли от любви, которую он потерял по собственной вине. Луи нежно притягивает его к себе. Гарри неудержимо рыдает у него на плече. Он хочет сказать ему, что сожалеет. Что ему жаль, что он всё так испортил. Что ему жаль, что он сделал их несчастными. Что ему жаль, что он не был достаточно сильным. Что ему жаль, что у него пустой мозг, пустое тело, ощущение, что он не имеет права любить, как другие, что он этого не заслуживает.       — Я… Я любил тебя, Луи… Я так сильно тебя любил… Я не знаю, почему… Почему я это сделал… Мне было просто, мне было так больно…       Он слышит, как дыхание Луи становится всё тяжелее в его груди. Рука гладит его по затылку, и рыдания усиливаются.       — Я знаю, Гарри, знаю. Я не злюсь на тебя. Я никогда не злился на тебя. Я злился на себя за то, что не заметил заранее, что происходит.       — Ты не мог знать…       — Нет, я мог. Если бы я уделял тебе больше внимания.       — Ты обращал на меня внимание… Никто никогда не уделял мне столько внимания.       Луи медленно покачивает его. Гарри чувствует себя опустошённым. Слезы продолжают катиться по его щекам, но всхлипывания утихают, перейдя в некрасивую икоту. Он прижимается головой к груди Луи, пальцы сжимают его толстовку. Он не хочет видеть его лицо. Ему стыдно. Что-то сжимает его горло и начинает душить. Он должен говорить. Он должен сказать Луи, что это он во всем виноват:       — Ты не мог догадываться, потому что я никогда, никогда тебе не говорил.       — Но ты был моим парнем!       Рука Луи в его волосах напрягается. Гарри замечает, как он медленно вздыхает, словно ищет в глубине души силы продолжать.       — Я должен был видеть, как тебе плохо.       Его голос срывается. Гарри закрывает веки. Ему кажется, что его сейчас вырвет, и в то же время в голове всё вдруг проясняется. Медленно он отстраняется от Луи. Рука Луи скользит вверх и ложится на его бедро. И Гарри наконец-то поднимает глаза на его лицо. Он не думал, что Луи тоже может заплакать, но это так. Слезы катятся по его щекам, задерживаются у рта, ползут по шее. Воротник его толстовки влажный. Гарри проводит пальцами по его лицу, словно загипнотизированный его разбитой улыбкой, сияющими глазами и склеенными из-за слёз ресницами. Он кладёт руку ему на щёку.       — Нет, Луи. Это была не твоя роль. Я был болен на всю голову. Ты ничего не мог с этим поделать.       Его речь звучит медленно, но чётко. Луи слушает, и у Гарри создаётся впечатление, что тот затаил дыхание.       — То, что я сделал, я думаю, я бы сделал в какой-то другой момент, даже без тебя. Мне было слишком больно. Человек, который должен был мне помочь, — моя мать. А она так ничего и не сделала, потому что ненавидела меня. Как и мой отец. Как и многие другие люди.       Луи ничего не говорит. Гарри отмечает про себя, что, наверное, впервые в жизни кто-то смотрит на него вот так, с таким вниманием. Нежно поглаживая его щёку большим пальцем, он вытирает высохшие слезы. Луи не сводит с Гарри глаз.       — Ты можешь считать меня сумасшедшим, но я не жалею о том, что сделал. Это единственное, что позволило мне сбежать от всех тех людей, которые причиняли мне боль. Это единственное, что позволило мне хоть немного исцелиться, поправиться и жить самостоятельно, не плача каждое чёртово утро.       — Ты сказал, что больше не думаешь обо мне, — внезапно шепчет Луи, и его голос срывается. — Это правдой? Ты действительно забыл обо мне?       Гарри опускает глаза. Он чувствует, как горят его щёки, а сердце колотится в груди, словно внезапно раздувается от избытка крови.       — Я больше не помню этого. Кажется, это было… Первые несколько недель были ужасны. Я думал только о тебе и о том ужасном письме, которое я отправил. Мне было так стыдно за себя. Я думал, что ты, должно быть, ненавидишь меня, поэтому я просто… Я очень хотел забыть тебя. Я так сильно этого хотел, что, кажется, у меня почти получилось.       — Ты читал мою книгу? Вы говорил о посвящении… Ты читал её?       — Нет, не читал.       Гарри не мог понять по лицу Луи, разочарован он или нет. Парень ничего не говорит, только осторожно кивает.       — Но ты же купили её.       — Да. На днях.       — А не раньше?       — Нет, не раньше.       Луи издаёт смешок, который звучит фальшиво, едко и болезненно. Гарри хмурится и бормочет:       — Что?       — Ничего, я просто… Я чувствую себя так глупо.       — Почему?       Гарри отпускает руку, и Луи рассеянно берёт его за пальцы, снимая одно из колец.       — Потому что я написал эту книгу только для того, чтобы ты отреагировал… Я не знаю, на что я надеялся. Наверное, я думал, что где-то в мире ты заглянешь в книжный магазин, увидишь мою книгу и купишь её. И, увидев посвящение, ты отправишь письмо мне в издательство. Я представлял, что мы встретимся на террасе в Париже. Была бы весна. Все фонтаны были бы освещены, небо было бы голубым и безоблачным. Мы оба немного смутились бы, когда пожали друг другу руки, а потом поговорили бы обо всем и ни о чём, немного о прошлом, не произнося грустных слов. А в конце, когда наш кофе остыл бы, ты бы сказал: «Луи, я прочитал твой роман, и он показался мне таким прекрасным. Мне показалось, что мы снова встретились шесть лет назад. Мне казалось, что я влюбляюсь в тебя заново». Но этого не произошло, потому что ты даже не прочитал мою книгу. И все хвалили меня, в журналах, газетах, на форумах, множество незнакомых людей говорили мне, что я ужасно хорошо пишу, что любовь, которую я описываю, — это то, что они до смерти хотят, что у меня есть дар или что-то ещё, и просто… Всё это стало таким абсурдным. Я хотел, чтобы эти слова произнёс только ты. Всё это было ради тебя. Когда я понял, что ты исчез навсегда, что ты больше не вернёшься в мою жизнь, я решил уйти… Я не хотел больше слышать все их голоса, не хотел, чтобы мама размахивала моей книгой перед лицом всех своих друзей, говорила обо мне, как о каком-то даровании. Я не хотел, чтобы мой издатель постоянно просил меня прислать ему новый проект. Я не хотел больше никогда ничего писать.       — И поэтому ты приехал в Японию…       — Да, именно поэтому… Иногда я думаю, не любит ли жизнь жёстко подстебать меня.       Луи отступает назад. Он вдруг выглядит очень молодо, его пальцы едва выглядывают из слишком длинных рукавов толстовки. Он откидывается на спинку дивана, в руках у него чашка чая. Гарри нечего сказать, нечего добавить. Они пьют молча, приклеившись глазами к экрану телевизора, который продолжает показывать им кадры старого Токио. Гарри не может сосредоточиться на том, что говорит ведущий.       Всё ли уже сказано? Нужно ли было вот так вскрывать нарыв, плакать, как в последний раз, а потом прощаться с немного смущённой улыбкой? Остаться друзьями на расстоянии? Снова забыть друг друга?       Внезапно Гарри убеждается, что, когда завтра утром Луи уедет, он попрощается с ним в самый последний раз. Этот вечер знаменует конец его путешествия. Луи больше нечего делать в Японии. Зачем ему ещё проводить время с Гарри? Луи никак не мог забыть их прошлое, но теперь, когда они поговорили об этом, он сможет жить дальше.       — Может быть, нам стоит немного поспать?       Гарри не замечает, как Луи допивает свой чай. Он смотрит на него с другого конца маленького дивана, выглядя изнемождённым.       — Да… Да, конечно. Ты можешь спать на моей кровати. Тебе придётся делить её с Моти, но он не займёт много места.       Луи слегка улыбается, но Гарри видит, что он просто вежлив. Он встаёт, снова чувствуя себя неловко, и ведёт его в свою комнату.       — Вот так… Я могу одолжить тебе пижаму, если хочешь.       — Нет, штаны подойдут. И… Куда ты пойдёшь?       Гарри хмурится, его рука лежит на дверной ручке.       — На диван.       — Ты не будешь здесь спать?       На несколько секунд воцаряется неловкое молчание, пока Гарри не отпускает ручку и не произносит, заикаясь:       — Я не знаю. Это не… я имею в виду, что тебе будет лучше одному.       — Я хочу спать с тобой. Пожалуйста.       И Гарри жалеет, что у него не хватает смелости сказать «нет». Но Луи смотрит на него огромными, умоляющими глазами, светящимися тёмно-синим посреди ночи, и он не может этого сделать.       Когда он скользит к нему под простыни, то понимает, что, возможно, это происходит потому, что он сам умирал от желания сделать это.

***

      Сейчас три часа утра. Может, четыре. Гарри не может уснуть. Он смотрит на небо, которое едва может разглядеть между шторами. Дождь на улице утих, остался только ветер, сырой и отчаянный, который стучит по ставням соседа с первого этажа. Позади себя он слышит тяжёлое и ровное дыхание Луи. Время от времени молодой человек вздрагивает во сне, прямо как Моти. Гарри не может сдержать улыбку.       Помедлив, он наконец решает повернуться. Он всё ещё в футболке и штанах, как и Луи. Обычно он спит только в боксерах, поэтому ему кажется, что он умирает от жары. В нескольких сантиметрах от него, уткнувшись лицом в подушку, спит Луи. Гарри не уверен, чего он ожидал, когда повернулся. Может быть, он хотел бы ничего не чувствовать. Может быть, он хотел бы посмотреть на Луи и сказать себе: «Он такой же мальчик, как и все остальные. Мальчик, которого я любил давным-давно и с которым теперь всё кончено. Эта ночь ничего не значит, к тому же мы не спали. Он не пытался поцеловать меня или взять за руку. Это просто Луи, старый друг». Но Гарри не обманешь. Гарри знает, что это значит, по тому, как мягко сжимается сердце в груди, как трепещут все его конечности. Гарри уже был влюблен. Дважды. Первый раз — в Луи. Он не забыл, каково это — смотреть на него. И то, что он чувствовал, кажется, умножилось со временем, как ни странно. Медленно он протягивает руку вперёд. Его пальцы дрожат. Он не касается кожи Луи. Он лишь осторожно отодвигает прядь волос, упавшую ему на нос.       И на фоне наступающего рассвета, медленно выползающего на стены спальни, Гарри чувствует, как у него перехватывает дыхание. Потому что Луи выглядит таким красивым и таким юным, когда спит вот так. Луи похож на того Луи, каким он был в шестнадцать лет. Если бы Гарри закрыл глаза, он перенёсся бы на шесть лет назад. Он оказался бы в маленькой спальне Луи со скрипящими половицами, в его подростковой кровати. Это было бы утро, как и любое другое, рассвет был бы свежим и нежным, предвещая палящее солнце в полдень. Гарри осмелился бы разбудить Луи, осыпав его нос лёгкими поцелуями. Луи улыбнулся бы в полудрёме, пробормотал бы что-то глупое и одновременно очаровательное и прильнул бы к телу Гарри. Они так и занимались любовью, лениво потираясь друг о друга, а Гарри скользил руками по спине Луи и, кусая за плечо, выводил его из дрёмы. Это было бы сладко и лихорадочно, они бы просто стонали друг другу в волосы, глупо думая, что всё, что произошло в этой спальне, останется там навсегда.       Да, Луи выглядит, как тот Луи, что был раньше, Луи — полный оптимизма и наивных мечтаний. Но есть что-то ещё, что-то, что можно увидеть в чертах его лица. Что-то, что сливается с тенью, как мокрый мел, немного жирный и грязный. Это небольшие морщинки в уголках глаз, совсем крохотные, но заметные. Ровная, более выраженная челюсть. Его щетина, которой у него раньше не было. Когда Гарри целовал Луи, он чувствовал под губами лишь мягкий пух, детскую щёку, нежную и теплую. Теперь он знал, что если проведёт языком по подбородку Луи, то почувствует, как та колется. И где-то в глубине души Гарри хочет это почувствовать. Он хочет снова ощутить вкус кожи Луи. Он хочет прикоснуться к его голым бёдрам, ягодицам, животу. Он всё такой же мягкий, как и раньше? Остался ли у него тот V-образный шрам на голени? Он всё так же стонет, когда его дёргают за волосы? Ему по-прежнему нравится, когда ему целуют лодыжки?       Внезапно между полуоткрытой шторой робко пробивается луч солнца и ласкает щёку Луи. Гарри остаётся неподвижен, его рука лежит между ними. Он чувствует дыхание юноши на своих костяшках. Он видит, как тот принюхивается. Он не шевелится, его веки мягко трепещут. Когда Луи приоткрывает глаза, они являются бледно-голубыми и прозрачными. Ресницы образуют бесконечные тени на скулах. Гарри слегка улыбается.       Он должен поздороваться. Он должен встать, откинуть одеяло несмотря на то, что сейчас пять утра, и приготовить им завтрак. Он должен покинуть тепло одеяла, солнечную ауру Луи. Но он не может.       На самом деле он знает, что нужно шептать. Слова льются сами собой, безошибочно:       — Я могу обнять тебя?       Несколько секунд Луи колеблется, медленно изучая его лицо. Затем на его всё ещё полусонном лице появляется улыбка, и он шепчет:       — Чтобы почувствовать?       — Чтобы почувствовать.       Тогда Гарри придвигается ближе и обнимает его. Объятия такие же нежные, как и шесть лет назад, но более крепкие. Гарри закрывает глаза. Запах тела Луи накрывает его, как волна. Его руки крепкие, когда обхватывают его талию. Их ноги переплетаются так, словно они никогда не были врозь. Гарри снова хочется плакать. Он хочет сказать Луи: «Ты самое прекрасное, что когда-либо случалось со мной, и я бы ненавидел себя до конца жизни, если бы потерял тебя». Но он не находит смелости. Он прижимается к шее юноши и вдыхает аромат его волос. Это его шампунем Луи пользовался прошлой ночью, и Гарри нравится его запах, смешанный с тем, что принадлежит Луи. Они долго обнимают друг друга в бледном свете раннего утра. Руки Луи нежно поглаживают спину Гарри, слегка спускаясь по позвоночнику, останавливаясь на плечах и спускаясь к пояснице. Движения нежные. Гарри чувствует член Луи на своём бедре, теплый и немного тяжелый. Это интимно и приятно, и он бы ни за что не поменял свое положение.       — Ты понимаешь, — бормочет Луи, — что в первый раз мы занимались этим посреди ночи?       Гарри ничего не отвечает. Он ждёт продолжения, не совсем понимая, к чему клонит Луи, но, замечая, что тот не продолжает фразу, бормочет ему в шею:       — Да, и?       — И ничего. Мне нравится этот символ. Сейчас наступает рассвет. Как будто мы начинаем что-то новое.       Гарри надолго застывает, а затем медленно отстраняется назад. Напротив него улыбается Луи, который кажется совсем бодрым.       — Что это должно означать?       — Ничего более того, что я только что сказал.       Луи смотрит на него, немного смущённый. Гарри закусывает губу и опускает голову на подушку. Он не сводит глаз с Луи.       — Я не понимаю, почему ты говоришь о «нас».       На этот раз Луи хмурится. Он выглядит нерешительным, но его голос не дрожит, когда тот говорит:       — Ну… Потому что я хочу, чтобы ты снова стал частью моей жизни. Я хочу попробовать ещё раз. Ты не согласен?       — Ты имеешь в виду… Как раньше?       — Да. Как раньше. Но лучше.       Гарри ничего не говорит. Он просто смотрит на него, ошеломлённый, не в силах отреагировать. Он не может понять, как Луи мог сказать такое… Как Луи может хотеть иметь что-то общее с ним, с Гарри, который причинил ему столько боли. Луи может заполучить любого, кого захочет. Он красив, умён, весел, обаятелен. А Гарри — ничего из этого. Он просто мимолетная тень.       Луи, похоже, воспринимает его молчание как отказ, потому что внезапно шепчет: «Всё в порядке… Я просто подумал… Прости меня».       Гарри не возражает ему. Он должен был бы, конечно, но не может. Это всё слишком неожиданно. Он хочет, чтобы Луи оставил его. Он хочет побыть один, чтобы иметь возможность подумать о том, что всё это значит.       Они встают. Гарри готовит им поесть, а Луи молча жует, глотая чай так быстро, что, наверное, обжигает себе язык. Гарри по-прежнему ничего не говорит. От молчания между ними у него крутит живот. Но он не может продолжать. Слишком много всего накопилось… Прошлая ночь… Признания Луи… То, как они плакали друг напротив друга… И ночь, и сегодняшнее утро, сладость их объятий, их тела, созданные друг для друга… Гарри напуган до смерти. Он даже не знает, почему. Луи никогда не влиял на него пагубно. Луи всегда был единственным светлым пятном в его жизни, так почему же он отвергает его?       Почему он не останавливает его, когда Луи, смущаясь на пороге, в тысячный раз благодарит за то, что тот приютил его на ночь?       Почему он позволяет ему уйти? Почему он захлопывает дверь за его спиной? Почему он остается неподвижным, с глазами, прикованными к ручке, которую он всё ещё крепко держит между пальцами? Почему он всегда должен упускать то, что делает его счастливым?       Он закрывает глаза.       Луи… Луи уйдёт. Луи поймёт, что Гарри всё такой же трусливый, как и раньше. Луи, который уже несколько недель борется за его внимание. Луи, который даже не держит зла. Луи, которому разбили сердце другие мальчики. Луи, который написал для него книгу. Для Гарри. Потому что тот хотел, чтобы Гарри прочитал её и сказал: «Я полюбил тебя заново, через твои слова».       И вдруг Гарри перестаёт бояться. Он знает, что должен сделать.       Он отпускает ручку двери и сонной походкой возвращается в гостиную. Берёт с полки своей крошечной библиотеки книгу, спрятанную среди учебников по японскому и обложек компакт-дисков.       Он прижимает её к груди, пока не ложится обратно в постель. Простыни пахнут Луи. Гарри делает долгий вдох и открывает книгу.       Слова слегка пляшут перед его глазами. Сначала предложения на французском кажутся ему непонятными, но потом всё возвращается на свои места. Гарри позволяет книге поглотить себя. Между белыми страницами Луи проносит всё солнечное сияние, всё томление, всю жестокую красоту лета 1993 года.       На белых страницах чёрными чернилами Луи написал Гарри, как сильно тот его любит. И как сильно он по нему скучает.       «Если это лето — лето 1993 года — должно было иметь цвет, я бы уверенно сказал: зелёный…»