Вещий сон

Эту ночь Арамис не приходил в себя, а на следующий день у него появился жар. Современная медицина характеризовала его состояние как лихорадку, и никакого лечения не предполагала. Выздоровление зависело только от самого больного, и все, что могли делать его друзья – ждать и надеяться, что Арамис поправится, но тот лежал в беспамятстве, периодически лихорадочно возил руками по покрывалу и иногда что-то отрывочно и чуть слышно шептал. Базен без конца менял ему холодные компрессы. Портос и д’Артаньян приходили несколько раз на дню и испуганно глядели на его чаще всего просто безжизненное тело, говорили что-то подбадривающее – то ли Арамису, то ли Базену, то ли себе – и уходили. Атос уклонялся от этих визитов к больному и ходил к д'Эрбле отдельно от них. В свои посещения он сидел возле кровати и смотрел на прекрасное лицо с изогнутой страданием бровью. Атос испытывал трепет, столь несвойственный ему раньше. Почти потеряв Арамиса, Атос вдруг осознал, что тот так же смертен, как и другие люди, что он не незыблим, как Атосу всегда казалось. И теперь, сидя подле больного и имея много времени на раздумья, он прислушивался к себе. Когда больной стал периодически приходить в сознание, он говорил мало и бессвязно и смотрел рассеянным взглядом. Д’Артаньяна он словно не узнал, глядя сквозь него, зато Портосу слабо улыбнулся. Когда же к нему пришел Атос, он сказал "вы...", протянул к нему руку, которую тот бережно взял своей и не отпускал все свидание. Еще через два дня лихорадка спала, и болезненный румянец начал сходить с лица Арамиса. Первый вопрос, который он спросил, обретя способность мыслить, не сбиваясь, был, конечно - кто послал к нему наемников? Атос ответил, и добавил, что уже совершил гранду визит. - Негодяй ни взглядом, ни словом не показывает, что знал о нападении. Если бы я не был там, в моей душе не зародилось подозрения – настолько он замечательный актер. - Вы видели его жену? – думая о своем спросил тогда Арамис. Почему Атоса не удивляет, что первой заботой д’Эрбле будет женщина? Но его поразило, как ревниво отозвалось на это его собственное сердце. - Видел, - с тенью улыбки на лице ответил он, - грандесса была очень бледна и взволнованна. Когда я поведал о нападении, она в первую очередь спросила, живой ли вы. На ее лице отразилось глубочайшее облегчение, когда она услышала ответ. Арамис посмотрел на него с грустной улыбкой: - Вы ошиблись Атос, в этой сцене не господин, а госпожа - настоящая актриса, - и добавил задумчиво, - или, может быть, она сожалеет… Атос никак не ожидал это услышать. -Хотите сказать, что она… подослала к вам убийц? Арамис опустил глаза, и смущенный румянец коснулся нежной кожи его щек: - Вы не представляете, дорогой мой, на что готова пойти отвергнутая женщина. Д’Эрбле впервые был настолько откровенен с Атосом в такой щекотливой теме, как дамы. Последний понимал, что тот принял непростое решение, поведав об этом, и поступил так, только для того, чтобы пресечь домыслы, которые при случае могут повлечь еще большие проблемы. Он положился на скрытность Атоса. Конечно, Арамис умолчал о многом – и о свидании с грандессой, и о покровительнице, которая потребовала, чтобы он перестал оказывать той знаки внимания, и о слезном письме, которое получил за день до той ночи. Но то, что Атос увидел на лице женщины, было ему достаточно, чтобы понять - повторного нападения на Арамиса не будет – тогда он его не узнал, но теперь был абсолютно уверен: то - было раскаянье. Это его успокоило. Сознание молодого мушкетера все меньше путалось, и он стал вспоминать события, предшествующие его нынешнему положению. Со смущением он вспомнил, как в одной ночной сорочке стоял со шпагой перед толпой убийц, вспомнил, как был ранен, не сумев парировать один из двух единовременных ударов, вспомнил, как хлопали двери, когда наемники ворвались в дом, вспомнил Атоса, ворвавшегося к нему прямо перед этим, и не смог ответить себе на один вопрос – откуда вообще Атос узнал об убийцах? Он спросил об этом, когда Атос, с удовлетворением отметивший, что Арамис идет на поправку, присел напротив него. - Я видел сон, - немного помедлив, признался Атос. - И в моем сне на ваш дом нападали восемь наемников, - он не стал говорить про лужи крови и про него, Арамиса, лежащего возле окна, заколотого тремя кинжалами. Не стал рассказывать про покидавший его грудь предсмертный хрип и про то, как навсегда закрывались прекрасные голубые глаза, и про тот ужас, который охватил Атоса, когда он очнулся от чудовищного видения. - Я очень благодарен вам, мой дорогой друг, но почему же вы приняли этот сон за вещий? - спросил тогда д'Эрбле, - Ведь вы легко могли просто повернуться на другой бок и заснуть. Дрогнув, рука Атоса дотянулась до руки Арамиса. - Я не мог рисковать вами, - с грустной улыбкой ответил мушкетер и с чувством, но несильно, сжал его пальцы. Арамису вспомнился взгляд графа за мгновение до нападения – он был такой же, как сейчас. Он почувствовал, что краснеет, но не смог бы объяснить, почему.