Его письма

В иной раз она бы подумала, что столько человек уже не сможет плакать, слёзы должны были кончиться уже давно. Она больше не верит в хэппи энд. Он вообще реален? Сколько можно идти по краю небоскреба, надеясь, что не оступишься и не разобьешь все свои надежды насмерть. Когда Гермионе было восемь лет, ее мама, сидя с ней на диване, рассказывала ей о любви, о принцах и счастливом финале. Тогда она высказала целую лекцию родителям о излишнем патриархате в семьях, на что взрослые только посмеялись над слишком умной девочкой для ее лет. На шестом курсе в Хогвартсе она мечтала о признании в любви со стороны Рона, в то время как он начал отношения с Лавандой Браун. В девятнадцать она встречала рассвет на полу и в пыли, сидя за кроватью, получала признание в невзаимной любви от самого неожиданного парня их всех. Тот, кто должен был ненавидеть ее сильнее всех, сейчас в письме признался в том, что его чувства даже смерть не сможет изменить. На него не повлияли предубеждения, окружение, навязанные другими принципы. Даже он сам не мог противостоять этому достаточно долго. Гермиона не знала, что делать с этим невероятным признанием. Да, больно. Читая эти строчки она понимала, через что пришлось пройти Драко. Путь от избалованного мальчика до здравомыслящего молодого человека. Неожиданно для себя Гермиона вспомнила последние слова Малфоя, обнаружив в них намного больше смысла. — Не надо... не плачь. Не надо тебе из-за меня плакать, — кровь медленно покидала его тело, но он нашёл силы поднять руку и дотронуться до ее щеки. Из глаз Малфоя полились слёзы, а она забыла как дышать, — Такая красивая... забавная... прости меня... я... Покрутив в голове эту сцену сотню раз, она поняла. Она поняла, что он не успел. Он не успел это сказать ей в лицо, а не в письме. Три слова, которые при желании могут как построить, так и разрушить целый мир. А они уже разрушили, так и не построив свой. Мир, который мог спасти как минимум одну душу. Но они не в сказке, а значит, их любовь карается смертью. Счастье вокруг, но так кажется, оно стоит на другом берегу, наблюдая за нами, как самый преданный зритель. Ей захотелось согреть его тем, что от неё осталось, если бы он мог быть в эту секунду с ней. — Правильно сказал Драко. У судьбы чертовски странное чувство юмора, — прошептала она в пустоту. Они были едва знакомы. Смотрели друг другу в глаза без эмоций, прожигая взглядом. Она была внутри него, как опиум. Ее пустили ему по венам, не спросив разрешения. Посмотрев на дно шкатулки, она обнаружила, что осталось всего 2 письма. Посмотрев следующую дату, ее невольно пробрала дрожь. «30.06.1997» — смерть Дамблдора. Грейнджер! Мне страшно. До боли в лёгких мне страшно, хотя я не курил с утра. Не спрашивай, откуда я знаю об этой магловской привычке. Блейз как-то в гостиную Слизерина протащил целый блок сигарет Dunhill*. Блейз рассказывал про них, что до 1982 года этой компанией выпускались сигары и папиросы. Сигареты даже поставлялись в королевский двор магловской Англии с 1927 по 1995 год. Оставим сентиментализм. Прошло полтора года с последнего письма. Я не жил, Гермиона, я выживал. Так мне казалось до сегодняшнего дня. Весь пятый курс я ломал голову, как напудрить мозги Амбридж и Инспекционной дружине, чтобы они не обнаружили, как вы ныкаетесь в Выручай-комнате. Финниган вас чуть не спалил, если бы кто-нибудь другой, а не я, нашёл монету с Протеевыми чарами, которые, я не сомневаюсь, сделала ты. — Черт, а я все думала, где Симус мог его оставить, — с недовольством пробурчала Гермиона. Она помнила, как в тот день ругалась на гриффиндорца за такую безалаберность, ведь это могло им стоить жизни, если бы не Драко. А далее ад. Лето шестого курса. Битва в Отделе тайн. Арест отца. Грейнджер, когда я узнал, что ты была тяжело ранена Долоховым и находилась без сознания... Мне захотелось убить этого ублюдка. Долохов был автором этого проклятья. Точный эффект неизвестен, но понятно, что оно относится к Тёмной магии и может привести к летальному исходу. Ты применила на Долохова Силенцио, и поэтому заклинание в невербальной форме ослабилось. Гермиона вспомнила то нападение в Отделе Тайн Министерства Магии и невольно вздрогнула. Она слегка поморщилась и приложила ладонь к ребрам. Проклятие Долохова подействовало на нее не в полную силу, поскольку черный маг не успел произнести заклинание вслух, однако мадам Помфри, осмотрев Гермиону, заявила, что «здесь определенно есть над чем поработать». Каждый день Гермионе приходилось принимать с десяток целебных настоек, она быстро шла на поправку и с нетерпением ждала, когда же ей наконец разрешат покинуть больничное крыло. Очнувшись от неприятных воспоминаний, она вернулась к тексту письма, с легкой дрожью обнаружив, что прочтённые строки чернил растеклись на пергаменте от ее слез. После Ареста отца, тем же летом, мне пришлось принять метку, что до сих пор жжёт мне руку. Я думаю, она не прижилась, и мой организм отвергает ее, как и я. Битва в отделе означала официальное начало Второй Магической Войны. Гребанные лицемеры. Она началась еще в девяносто пятом. Как будто смерть Диггори ничего не значила. Он теперь живет в моем доме. От этой мысли меня бросает в дрожь. Так и хочется напиться огневиски до потери сознания. Или вообще никогда не просыпаться. Что ж, вряд ли я доживу до конца войны. Если не он меня прикончит, то я сам в какой-то из этих дерьмовых дней перережу себе вены магловским способом. Единственное – жаль мать. Она этого не заслуживает. Ради неё я принял метку, ради неё я пошёл на это все. Я не смог убить старика, Гермиона. Только от мысли, что ты узнала бы об этом, меня начинает тошнить. Я не мог так поступить с тобой. Мне больно смотреть, как из раза в раз ты огорчаешься во мне ещё больше. Передай мои извинения Уизли. Я не хотел, чтобы он пострадал, правда. Я знаю, что я умираю. С каждым днём. Я вдыхаю эту смерть ежедневно, как глоток воды с утра. Отец привёл этот сброд в мой дом, от которого меня блевать тянет. В прошлом письме я упомянул, что начинаю уроки окклюменции с Нарциссой. Слава Мерлину, что я это сделал, иначе страшно подумать, что было бы, потому как Беллатриса вызвалась лично обучить меня этой науке недавно. Я вновь сдерживаю все чувства. Я не даю ей увидеть в моей голове тебя. Хотя это иногда кажется невозможным. Но чёрта с два она найдёт. Даже если мне сотрут всю память, ты будешь вечно жить в моем сердце. Я не знаю, чем закончится эта война. Я не вижу для себя будущего, но отчаянно пытаюсь фантазировать о лучшем. О тебе. Никто, кроме нас самих, не сможет сделать шаги к победе. Помни, ты рождена, чтобы сиять. Ты обязана выиграть, Гермиона. Свою собственную битву. Я люблю тебя, Драко Как оттереть свою душу от его пятен? Ее душа, по ходу прочтения письма, могла расколоться надвое. Она понимала чувства Драко, возможно, лучше своих. И не могла понять, как человек мог настолько сильно любить кого-то. Так или иначе, это было. — У нас могло бы быть будущее... — с горечью произнесла Гермиона, проведя по соленым дрожкам на щеках. — Когда он не засранец, конечно. Достав последнее письмо, она решила, прочтет его сейчас. Это как оторвать пластырь с раны. Да, быстро. И да, болезненно. Для ее сердца. Но это ничего, по сравнению с тем, что испытывал Драко, находясь там. Проживая эти эмоции. Она вполне может просто прочесть последнее письмо, ради него. Дата на конверте гласила – «01.04.1998». Почти месяц до его смерти. Я умираю, Грейнджер. Пока что психически и морально. Но я уверен, мое время идёт на часы, если не на минуты. Сутки назад я думал, что потерял тебя. Твои крики у меня в гостиной. Я не думал, что переживу это и не сдохну от разрыва сердца. Нарциссе пришлось наложить на меня Империо, чтобы я мог вытерпеть это и не выдать себя и вас. Теперь я знаю, что мама знает о тебе. Она это заподозрила ещё при наших занятиях, но я тогда просто промолчал. Сейчас она все поняла и без разговоров. Я старался действовать незаметно, чтобы наложить обезболивающие чары на тебя и позволить Поттеру обезоружить себя. Вчера вечером в поместье прибыл Лорд, наказывая нас Круцио за ваш побег. Теперь я понял, что пытки отца были в сравнении с этим чем-то вроде легкой порки. Я умоляю тебя, Грейнджер, выживи. Это все, о чем я прошу тебя. Я реалист и понимаю, что нас с тобой не ждёт "долго и счастливо" в любом случае. Если вы выиграете эту войну, то я в лучшем случае буду осуждённым Пожирателем Смерти, а ты Героиней войны. Это не тот сюжет романа плохого мальчика и хорошей девочки. Это реальность. У тебя будет будущее, да, без меня, но, представь, насколько крутое, тебе будут открыты все дороги. Ты можешь стать даже Министром. Хотя нет, ты станешь, это утверждение, Грейнджер, даже не думай юлить. У тебя будет семья. Любящий муж и, возможно, пара детей. Ты этого заслуживаешь. Не я. Прощай, Гермиона, люблю тебя. Твой Драко Гермиона поняла, что у неё начинается паническая атака, позже, чем это случилось. Она почувствовала приступ тревоги, сочетающийся с широким спектром соматических отклонений, страхами за человека, которого больше нет в живых. Гермиона почувствовала, как у неё затрудняется дыхание, появляются сильные головные боли, от постоянных слез. К горлу начал подступать комок желчи, и ее завтрак оказался на полу спальни, в сопровождении ее дикой истерики и воя. Это был звериный вой нескончаемой боли. Она с трудом подавила чувство обреченности, приближающейся смерти. И начала терять контроль над собственными действиями, ощущая нереальность всего происходящего вокруг. Ей казалось, что сейчас она проснётся от этого нескончаемого сна. Это все нереально. Это не может быть правдой. Будто сквозь толщу воды она услышала голоса Джинни и Рона. Она почти не слышала их. Ей внезапно стало плохо из-за нехватки воздуха, захотелось вновь вынырнуть из этого озера боли и крови. Почувствовав громкое биение своего сердца за грудиной, она заставила себя успокоиться. Вдох. — Гермиона, что случилось?! Ты меня слышишь? Все хорошо, дыши. Выдох. Она молча протянула Уизли последнее письмо, поскольку не могла сейчас положиться на свой голос. Она была уверена, что ещё некоторое время он будет дрожать. Джинни, дочитав письмо, передала его брату и присела рядом с Гермионой, предварительно очистив заклинанием пол от последствий панической атаки. Прижав к своей груди девушку, нет, женщину, убитую войной, она начала обдумывать прочтённое. Шок – вот, как можно было описать ее эмоции, но ещё и сожаление. — Прости, прости, мне так жаль, Гермиона, я не знала... Подавив всхлип, Грейнджер прервала ее: — Я тоже... не знала, — она уставилась на своих лучших друзей, переводя взгляд с одного на другого. — Как? Как это возможно? — в отчаянии спросила Гермиона. — Не знаю, но это определенно заслуживает внимания общественности, — произнёс Рон, но, поколебавшись, добавил. — Хотя бы частичной истории. Услышав эти слова, ее невольно пробила дрожь и гордость за молодого человека. При всей неприязни и предубеждениях, что он испытывал к младшему Малфою, Рон проникся к нему уважением и сожалением. Столько сожаления.