Его письма

Солнечный свет сильно бил по закрытым векам, которые она ни за что не хотела бы открывать. Приоткрыв глаза, она тут же захотела никогда не просыпаться. События прошлого дня накатили на неё: письма, откровения, признания, война, война, война... Она уже чёртову тысячу раз пожалела о том, что начала читать эти письма. Это оказалось так, будто на неё вылили ушат холодной воды, кинули в яму с самыми темными мыслями, залили бетоном и запечатали в свинцовый саркофаг. Гермиона до сих пор была в замешательстве, как ко всем этим строчкам ей относится. Было ли это правдой, или же он мог лукавить и на бумаге. Но зачем? Малфой всегда казался достаточно скрытной личностью. Она думала временами, что это своеобразный признак породы чистокровных – быть холодными ублюдками. Но при написании писем создавалось впечатление, что он сам много не договаривал, как-будто боялся. Кого? Возможно, что кто-то прочтёт их. Но он сам говорил, что они были скрыты в тайнике. Или он боялся самого себя? Решив оставить внутренние самокопания, она стала медленно подниматься с кровати, принимая сидячее положение. Грейнджер чувствовала ужасную ломоту в теле, следы засохших слез на щеках, которые слегка натянули некогда нежную кожу, когда ее еще не тронула война. Переводя взгляд на соседнюю кровать в комнате она увидела Джинни, которая следила за каждым ее движением. От этого взгляда стало на несколько градусов холоднее в помещении, девушка словно смотрела сквозь неё, без единой эмоции. — Что случилось? — спросила недоуменная Гермиона. — Это я у тебя хочу спросить, — увидев удивлённый взгляд подруги, она поспешила объясниться. — Я понимаю, что мы сейчас не в предвкушении Рождества и все такое, но то состояние, в котором ты пришла вчера... что-то случилось. Не спрашивала. Утверждала. — Это сложно, Джинн.. —А в нашей жизни нет ничего лёгкого, Гермиона, — категорично прервала ее Уизли. — И никогда не было. Ты знаешь, что мама перестала спать, Джордж ушёл в себя, хотя нет... он потерял часть себя. Гарри до сих пор корит себя за то, что произошло на войне, за то, сколько людей погибло вследствие неё. Я сдерживаюсь каждый раз, чтобы не пойти в магловский бар и не надраться виски или не подсесть на иглу. — под конец монолога она уже кричала со слезами на глазах. — Поэтому, не говори мне чертовых слов о том, что это сложно. Гермиона слегка поморщилась от резких звуков. Голова со вчерашнего вечера ещё не прошла, и она с трудом воспринимала хоть какую-то информацию. Она понимала чувства Джинни. Они все слишком много потеряли, чтобы сейчас бояться за чувства других и неудобства. Но, тем не менее не хотела приносить ещё больше проблем. И боли. Обреченно вздохнув, когда поняла, что подруга не отстанет, она начала говорить. — Ты знаешь, что произошло с Драко в день смерти, — Гермиона увидела удивлённый взгляд девушки на то, что она назвала парня, непривычно для неё, по имени, но сделала вид, что не увидела его. — Я не сказала об одной детали. Он попросил меня спросить Нарциссу про тайник у них дома. Это оказались письма, — поймала уверенный кивок голову подруги в знак того, что она ждёт продолжения. — Джин, эти письма посвящены мне. Если бы не вся сложившаяся ситуация вокруг них, то лицо Джинни можно было назвать вполне комичным. Она была в меньшей степени ошарашена. — Что? — Да, его письма были адресованы мне, если это, конечно, можно так назвать, — нервный смешок вырвался из ее груди, когда она вспомнила безымянные конверты. — Сука, больше нет сил, — на выходе произнесла Джинн. — Так, ладно, — нервным движением она поправила волосы на голове, которые были небрежно уложены после беспокойного сна. — И что там? Список синонимов для «грязнокровка»? Уизли пыталась унять растущую гнетущую атмосферу шуткой. Нужно отметить, что чертовски неудачной. Ей показалось, что после всего, что они прошли, юмор, скорее, будет для них чем-то, вроде награды. Если появится когда-то, конечно, повод для шуток. — Не до шуток, Джиневра, — от такого тона, даже непробиваемой подруге стало неловко. — Не кипятись, я пытаюсь разбавить ситуацию. Если серьезно, что там было? Гермиона вздохнула, набираясь сил на дальнейший рассказ, чтобы ненароком не заплакать. — Он писал несколько писем, начиная с нашего третьего курса в Хогвартсе. Даже не знаю, он писал, чтобы... — она замолчала, подбирая слово. — Выговориться. Он, как я поняла уже потом, не собирался мне о них говорить, а лишь хранил. Что ж, он рассказывал о том, что у него происходило в определенный период жизни, что чувствовал, — на этой фразе Джинни насмешливо фыркнула. Как будто мысль о том, что такой человек, как Драко, не мог иметь чувств. Предубеждения. — Ладно, и что там было такого, что вернулась в итоге ты в слезах? — задала резонный вопрос девушка. — Его воспоминания о прошлом где-то во тьме. Он писал ужасные вещи о себе, — одинокая слеза скатилась по ее щеке. — Люциус принуждал его к наказаниям с раннего возраста, преимущественно – Круциатус. Он, оказывается, все это ёбанное время притворялся. — В плане? — Его ненависть к Гарри, твоей семье, маглам, ко мне. Они поговорили ещё некоторое время, после чего Джинни ушла к себе. Гермиона не стала показывать ей сами письма или рассказывать подробности, она посчитала, что это уже слишком. Драко наверняка бы не понравилось это. Мысль о том, что его чувства будут выворачивать на публику – взбесила бы его. Гермиона дико устала за этот разговор, она вымоталась больше, чем могла бы себе представить. Продвинувшись ближе к изголовью кровати, она достала из прикроватной тумбочки шкатулку и принялась искать следующее по хронологии письмо. На пожелтевшем от времени конверте гласила надпись «05.06.1995». «Конец четвёртого курса,» — подумала Гермиона. И на ближайшие время она опустилась в пучину воспоминаний молодого парня и его чувств. Казалось, если ее кто-то спросит о том, что испытывал Драко в определенный момент написания письма, она, не задумываясь, передаст словами, что с ним происходило в этот момент. Если сможет. Привет, Грейнджер! Когда в прошлый раз я заканчивал писать тебе то дерьмо, что принято считать письмом, я не думал, что в следующий раз буду писать в такой обстановке... Что ж, я в дерьме. Знаю, очень оптимистично, не комментируй, пожалуйста. Наверняка ты знаешь, что произошло несколько дней назад, Поттер уже рассказал тебе, я уверен. Когда он вернулся с кубком после задания, почти никто ему не поверил, должен признать, я был в этом числе. Был. Пока не вернулся домой. Привет, мой персональный ад! Можно мартини и парочку демонов-искусительниц? Согласен, нихера не смешно. Он вернулся. Отец рассказал сегодня утром, когда я спустился на завтрак. Отметил, блять, день рождения, ничего не скажешь. Прости, Грейнджер, не так я представлял себе свои пятнадцать лет. Люциус был прав, все изменится. Но только мне нихуя не лучше от этого. Да, я не люблю Поттера, но не хочу, чтобы он умирал, чтобы хоть кто-то умирал, нет... Я долго спрашивал у себя, как так вышло, что сын Люциуса Малфоя – Пожирателя Смерти... боится насилия, и становится тошно до скрипоты зубов, когда мне приходится смотреть на это все. Жаль, что меня никто не смог уберечь от этой ебаной семьи. Эти письма – моя последняя слабость, которую я могу себе позволить. Мне придётся их надежно запрятать в особняке, я не могу больше таскать их с собой, это грозит смертью, и не только мне. Наверное, долго ещё будет больно, но Грейнджер, я поклялся себе не врать. Так вот, я не вру, когда пишу, что твои шоколадно-карие глаза – это единственное, что я хотел бы видеть. Твой смех, когда ты проводишь время с друзьями – единственное, за что я цепляюсь. До ломоты в костях мне больно на смотреть на тебя и вылавливать твой силуэт из толпы. Я не вру, когда пишу, что не ненавижу тебя. И я не вру, когда пишу, что люблю тебя. Между нами пропасть недопонимания и презрения. Я готов умереть на этой войне, если это будет от твоей руки, иначе все зря. Я отключаю все эмоции, а чувства ставлю на блок. Мне нельзя любить тебя. Но, скорее ад замёрзнет, если это изменится. Если ты когда-то, по непонятной мне причине, прочтёшь эти письма (если я дал тебе их прочесть, то, скорее всего, я был зверски пьян... или проспорил Забини. Иной причины этой ебанутейшей затее я не нахожу мотивов), то мне будет стыдно, что я тут заселился, как какой-то пуффендуец. А, в прочем, плевать. Мне кажется, хуже уже не будет, чем фантазия того, что чистокровный аристократ влюбился в маглорожденную. Ах, да. Это нихуя не фантазия. А ёбаная жизнь. Интересное у судьбы чувство юмора, не находишь? Не знаю, когда это началось, возможно, после Святочного бала, когда ты была до невозможности красива. Хотя мне хочется наслать непростительное на твоих «друзей» за то, что все эти годы не видели в тебе девушку, до того момента, пока на тебе не появилось прически, платья и прочей херни. Слепые идиоты. Туше. Согласен, не мне их судить, когда я сам называл тебя грязнокровкой все это время. А может, это случилось, когда ты сломала мне нос, или в первую нашу встречу. Не знаю, но сейчас мне кажется, что это уже определено. А может, я сейчас чертовски пьян и пишу подобную чушь на подобии Трелони. Называй, как хочешь. Я вынужден все это носить в себе, без возможности с кем-либо поделиться. Я планирую попросить маму научить меня окклюменции. Начинается война, Гермиона. Пожалуйста, выживи.