Мой гений, мой ангел, мой друг

Чайковский сидит за партой в строгой училищной форме, пытаясь не заснуть на унылой лекции. Он перебирает своими изящными белыми пальцами золочёные пуговицы жилета и смотрит на лектора устало, честно пытаясь выразить немое почтение и живой интерес, но получается у него это едва ли. Лучше отвести взгляд в сторону, чтобы не быть уличённым в полном отсутствии желания постигать тонкости правоприменительного процесса, иначе можно схлопотать по полной. В окне пролетают одинокие снежинки — они будто кружат друг с другом в волшебном вальсе, ожившие, сошедшие со страниц сказки, которую читал когда-то давно в детстве: кажется, она называлась “Щелкунчик и Мышиный король”. Музыка этого и тысячи других прекрасных вальсов вновь звучит в голове Петра – абстрактная, пока еще невероятно далекая от того, чтобы быть выраженной нотами, но чувственному юноше от нее никуда не деться. Петя по старой привычке начинает барабанить ловкими пальцами по столешнице, точно по клавишам каштанового “Блютнера”, оставленного в воткинском отчем доме. Он погружён в глубины своего сознания, убаюканного тёплым, почти басистым голосом лектора. Сначала ритмичный стук едва заметен, но Петя – натура увлекающаяся, помнится в детстве он даже разбил стекло мансарды, пытаясь простучать по нему пальцами фортепианную польку, которой его научила мать. Шум, производимый мальчиком, касается уха преподавателя. – Чайковский! – низкий заземлённый тембр, которым педагог ещё мгновение назад рассказывал о видах имущественных контрактов, поднимается высоко, так что Пётр вздрагивает от резкого звука своей фамилии. — Ещё одно дисциплинарное нарушение, и пеняйте на себя! Петя виновато убирает руки под стол и мило улыбается лектору, в надежде на снисхождение. Чего греха таить, преподаватели относятся к нему, пожалуй, лучше, чем к любому из его сокурсников — их подкупают петины природное обаяние и живой пытливый ум. Нрав Чайковского каким-то чудом гармонично сочетает в себе страстную истеричность с вкрадчивой мягкостью — почти инертностью, из-за чего он хоть и не любит место, где сейчас учится, но и бросить его, рубанув с плеча, тоже не может. Глубоко внутри он бунтует против своей участи, но внешне остаётся рад тому, что имеет. В конце концов, Императорское училище правоведения — далеко не последнее заведение Петербурга, да и общение с однокашниками приносит массу удовольствия: благородные, честные мальчики с горящими глазами вдохновляют юного Петра. Тем не менее, изматывающие студенческие будни постепенно разъедают нежную душу Пети — мечты о том, чтобы стать профессиональным музыкантом, все ещё сильны. Всюду ходят слухи о том, что скоро в самом центре Петербурга откроется первая в империи консерватория. Даже не верится! Настоящая музыкальная альма-матер на манер виднейших европейских школ. Возможность настоящей композиторской карьеры хоть и кажется Петру призрачной и почти безумной, но манит его неустанно. Чуткие родители поощряли увлечения детей, и петина тяга к музыке не стала исключением. В доме Чайковских всегда можно было услышать прелюдии Баха, сонаты Моцарта, песни Глинки – домочадцы исполняли пьесы для гостей, устраивали любительские домашние концерты во время праздников, а матушка часто водила Петю в театр. При всём этом, никто из семейства и подумать не мог о том, что Петруша способен, по хлесткому выражению его дяди, “променять юриспруденцию на дудку”. Отец Илья вложил слишком много сил в то, чтобы обеспечить мальчику место в правоведческом училище, а старший брат Николай уже делал первые успехи на поприще госслужащего, отчего необходимость “брать пример” с брата невольно довлела над Петей. Да он и сам бы никогда раньше не подумал всерьёз о том, чтобы оставить училище, пойти наперекор своей большой семье, рискнув при этом стабильным будущим жалованьем и почётной строчкой в табеле о рангах ради смутного композиторского ремесла. Но с каждым годом, проведенным в стенах училища, Пётр все яснее осознавал свою потребность сочинять, все острее ощущал, как его сияющий дар ширится – не мог обличить его в слова, но чувствовал всем своим существом. Мысли о том, чтобы бросить всё и начать творить, присоединившись к совсем недавно сформированному кружку композиторов-любителей, ёмко озаглавленному журналистом Стасовым "Могучей кучкой", захватывали Петю – он хотел быть таким же свободным и вдохновлённым, как они. Эти мысли особенно сильны теперь – в первую учебную неделю зимнего семестра. Чайковский ходит по коридорам училища потерянный, и его участливые друзья-сокурсники сразу замечают перемену в некогда веселом настроении товарища. – Петь, ты чего такой в последнее время? Плохо провел рождественские каникулы? – спрашивает сосед по комнате Апухтин, который, пожалуй, понимает Чайковского лучше других, ведь он тоже горит поэзией и тоже заканчивает старший курс училища скорее по нужде, нежели чем по желанию. – Да ничего, Лёш, просто сомнения берут меня, зачем я здесь теряю время, когда мог бы сочинять по-настоящему хорошую музыку. Знаешь, я недавно был на опере Глинки “Жизнь за царя” – ты не представляешь! Опера на русском, настолько масштабная, я хотел бы писать также! – Ах, Петя, да кто из нас не хотел бы! Знал бы ты, как мне осточертели эти кодексы и своды! Ты пойми – Глинка он же один на миллион, шансы стать таким же великим композитором так малы, очень малы. – Я знаю, дорогой, знаю, но неужели я должен заглушать зов сердца? Неужели оно обманывает меня? Я хочу писать! Хочу быть, как кучкисты! – Но ты еще так юн, все дороги для тебя закрыты, разве что место в судейской конторе… Но зато ты сможешь себя прокормить, вот погляди хоть на брата своего! – Алёша, не напоминай! Мне итак тяжко, знаешь – а я возьму и брошу училище! – Не говори глупостей! – Возьму и брошу! – Ха-ха-ха! Ты всё такой же неугомонный, каким был на младших курсах. Я не знаю, чего ты там себе задумал – но просто знай, что я всегда рядом, и я бы тебе посоветовал не делать глупостей, хотя поступай как знаешь. – Алексей нежно обнимает Петю за плечи в знак поддержки и чмокает в губы. Пётр больше никому не говорил о своей идее-фикс. Обычно он писал родителям обо всём, что с ним происходило, но теперь не мог выдавить ни строчки. Конечно, ему было страшно. Он мог остаться без средств к существованию, а скандал, который разверзнется, чуть он ступит за порог училищных стен, до того расстроит и матушку и отца, что они отвернутся от него. Вместе с тем, Петя понимал, что окружающие души не чаят в нем, ведь с самого детства он был окружен любовью до такой степени, что не знал, будто мир может относиться к нему иначе. Даже строгая училищная муштра каким-то невероятным чудом обошла его стороной – ни разу ему не доставалось розг за мальчишеские проделки, в то время как его товарищам редко удавалось избежать этих “воспитательных моментов”. Это-то и вселяло в него уверенность в том, что любой его поступок будет принят и семьёй и друзьями. В воскресенье, по прошествии первой учебной недели после рождественских праздников, он твердо решил исполнить свою рискованную задумку. В последний раз Чайковский заходит в осточертевшие, но успевшие за эти годы стать родными, стены училища. В последний раз ловит на себе тёплые взгляды красивых сокурсников в нарядной строгой форме. В последний раз вдыхает пресный запах толстых правоведческих книг. Первая пара – земельное право. Ну что может быть более уныло! Очередное подтверждение тому, что сегодня точно последний день этой ненавистной учебы. Пётр умело скрывает душевное смятение, коим захвачен теперь – наверное, в этом умении быть очаровательным для окружающих даже тогда, когда сердце сжимается в томительных сомнениях, и есть причина того, что люди всегда добры к нему. По окончании пар, Петя идет в свою комнату, чтобы собрать все книги в стопку и сдать в библиотеку. Уверенный в том, что всё делает правильно, он не встречает на пути никого из друзей, которые бы стали проявлять любопытство к его странному поведению, удовлетворять которое ему совсем не хотелось. Слегка запыхавшись под тяжестью увесистых томов по самым разным видам права, он подходит к приоткрытой двери училищной библиотеки и легонько, носком туфли толкает ее, дабы зайти внутрь. Библиотекарь, видя студента со стопкой книг, которая по виду весит больше, чем он сам, мягко говоря удивляется, ведь только начало семестра, и трудно представить, кому взбредет в голову сдавать тома, выданные на полугодие. – Всё сдаете? – Да, – Чайковский неосознанно подключает свое природное обаяние, чтобы воздействовать на библиотекаря. – Но ведь еще только самое начало семестра! Неужели вы уже все прочли? – библиотекарь снисходительно улыбается и пристально смотрит на Петю поверх сдвинутых на самый кончик носа очков. – Просто хочу сдать книги, – Пётр немного раздражен, но, конечно, не показывает этого: он даже себе ещё не до конца верит, что способен на такой поступок, как бросить юриспруденцию ради сомнительного композиторского поприща, не то что разговаривать об этом с библиотекарем. – Что ж… – библиотекарь, будучи в видимом замешательстве, все-таки берет петины книги и делает несколько заметок в формуляре с именем Чайковского. – Благодарю, – Пётр слегка кивает библиотекарю в знак благодарности за то, что тот не начал допрос а-ля следователь. Чайковский налегке идёт к выходу из библиотеки, как вдруг краем глаза замечает сидящего между стеллажами за столом под слепящим светом зимнего полуденного солнца молодого человека. Его вонзающиеся в память черты покорили Петра: строгие, аристократичные, почти недвижимые, но в то же время выражающие какую-то непередаваемую вселенскую скорбь. Он практически сливался своей тёмной училищной формой со стенами библиотеки. Эта форма сидела на нем по-особенному – не так, как на других студентах, близких Петру, хотя и их благородные фигуры он любил всем сердцем. Однако на этом молодом человеке форма приобретала неведомое ранее изящество: увенчанная его светлым, сосредоточенным лицом, она будто превращалась в самостоятельное произведение искусства. Пётр влюбился. Все мысли и сомнения, грызущие его до этого, мгновенно отступили, а его страстное сердце наконец взяло верх над рассудком. Этот юноша явился перед ним, точно оазис в раскалённой бескрайней пустыне, и пылающее марево, не дающее покоя, вдруг окропилось живительным дождём. Петя, ведомый своей внезапно вспыхнувшей влюблённостью, медленными шагами, точно кошка, подходит к этому молодому человеку и тихо встаёт напротив его стола. Юноша, сосредоточенно что-то читает, одновременно переписывая невероятно идеальным почерком конспект читаемого. Спустя минуту он замечает подошедшего к нему голубоглазого студента, завороженно смотрящего прямо на него. – Здравствуй, – молодой человек отрывается от чтения, кладет перо на стол, и смущенно здоровается с незаметно подошедшим незнакомцем. – Привет, я Петя, – на этот раз Чайковский совершенно осознанно подключает все свое природное обаяние, чтобы произвести впечатление на этого юношу, но в то же время не хочет смутить его. – Эмм… Серёжа, – юноша удивлен такому спонтанному знакомству, но, конечно, не против лишних училищных связей, тем более когда нет надобности тратить силы на проявление инициативы. – Очень приятно, Серёжа, – Пётр говорит, не скрывая радости в голосе. Теперь его план покинуть училище кажется далеким прошлым, сродни забытому сну. Он встретил того, кто заставил его остаться.