Мой гений, мой ангел, мой друг

Прошёл месяц с того момента, как Петя встретил Серёжу в библиотеке: оказалось, что этот молодой человек был переведён из Александровского лицея в связи с небольшой рокировкой из-за затянувшейся болезни одного из выпускников Училища нынешнего года. Сергей был лучшим на кафедре юриспруденции в Лицее, поэтому, когда руководство Училища подало прошение о переводе одного из лицеистов на внезапно возникшее вакантное место, у тогдашнего директора лицея Николая Ивановича Миллера не возникло ни малейшего сомнения в том, что для перевода лучше других подойдёт именно Серёжа Киреев. Февральские морозы, обрушившиеся на сонный Петербург, для юного Чайковского были ознаменованы жаром недавно вспыхнувшей влюблённости. Теперь он восторженно благословлял каждый день, проведённый в стенах училища, потому что возможность быть рядом с Кирюшей, как он называл Сергея, ласково играясь с его фамилией, казалась Петру не иначе как подарком небес. По правде говоря, Петя не считал этот подарок заслуженным, однако принимал его со свойственной ему жадностью до прекрасного, каждый раз, подобно герою оперы Доницетти, без остатка выпивая тот кубок с любовным напитком, который преподносился ему не лекарем Дулькамарой, но самой судьбой. Лёгкий розовый румянец озарял белые щёки Пети всякий раз, когда ему приходилось наблюдать, как Серёжа мягкой, но уверенной рукою поправляет ворот своей красивой формы, делаясь при этом ещё более статным, как будто и без того он не был воплощением живого благородства. Ах, эта предательски нежная рука! Сколь бы счастлив был Петя, если бы хоть раз он смог почувствовать касание этой руки на своём покатом плече — не приветственно-приятельское рукопожатие, но настоящее касание, красноречивое и поэтичное. Однако чаяния Петра вот уже месяц оставались лишь чаяниями. Неожиданно завязавшаяся дружба была для Серёжи приятным сюрпризом, ведь он и не рассчитывал найти хороших друзей на новом месте в столь короткий срок — до выпускных экзаменов оставалось меньше полугода, и он планировал посвятить всего себя подготовке к государственной службе, не утруждаясь мальчишеским весельем, которое было неотъемлемой частью всех тогдашних учебных заведений закрытого типа. Юношей, носящих гордое звание выпускников Императорского училища, объединяло нечто большее, чем просто общая альма-матер. Серёжа в силу своей проницательности понимал это, и, конечно, чувствовал себя чужим, но это ничуть не смущало его — напротив, в силу своей природной сдержанности и холодности, проистекающей не из косности сердца, но из сосредоточенности ума, ему нравилось его положение выпускника училища и те возможности службы в министерстве юстиции, которые открывались с этим положением перед ним. Посему появление столь внимательного и отзывчивого друга было для Киреева приятно, и он старался быть хорошим товарищем для Чайковского, что в общем-то получалось у него неплохо. — А знаешь, Петруш, удивительно всё-таки как мы сошлись тогда, в библиотеке, я ведь правда чувствовал себя не в своей тарелке среди вас, так давно знающих друг друга… — Да чего уж тут, Кирюш, мне только в радость было познакомить тебя со всеми, ты правда всем понравился. — Это приятно, в лицее у меня было много приятелей, и было нелегко оставить их, но перспектива попасть в выпуск Императорского захватила меня с головой, и мне так повезло, что на вакантное место перевели именно меня! — Ты правда был рад этому? — Конечно, Петь — только представь, как мной теперь гордиться матушка, как я легко пойду вверх по чинам, окончив Императорское, хотя и лицеистов тоже всюду жалуют, но всё-таки не так, как здешних… — Ах, Кирюша, как же ты вдохновенно говоришь об этом лишенном изысков поприще! Ужель возможно быть в ударе от всех этих пресных правоведческих учений?! — За этим мы все здесь, разве не так? — Если бы! Но разлад сердца с рассудком терзает меня… — Отчего ж? Хмм — я слышал от соклассников о твоих музыкальных наклонностях, моя матушка тоже, помнится, научала меня паре милых пиесок на клавирах, было весело. — Как бы мне хотелось вобрать в себя хотя бы часть твоей весёлости, мой дорогой, но невозможно унять сомнение — музыка для меня не просто забава, она живёт во мне, я как будто ношу в себе что-то, что должен, обязан проявить, это сродни фатализму, понимаешь?.. — Кажется, да… — Но ведь не только этим разладом терзаемо моё сердце. Музыка, бесконечная и огромная, живёт во мне, но ещё живёт кое-что не менее значимое… — Что же?.. — Да так, а знаешь, в общем, всё пустое, пойдём-ка лучше к Неве, там нынче наши затеяли на коньках! Чайковский не мог смутить своего нового друга ошеломительным признанием. Поймёт ли он? Быть может, румянец смущения на щеках Петра для него — всего лишь укусы февральских морозов, быть может, для него всё внимание и участие, проявляемое Чайковским, не более чем вежливость, тем более что открытая душа Петра не позволяла не оказывать схожей во внешних проявлениях нежности и к иным своим сокурсникам. Как признаться ему? Способен ли он понять всё без слов, без признания? Совместные прогулки с Серёжей для Пети одновременно и великое счастье, и жестокая пытка — он будто выворачивается наизнанку перед своим мучителем, перед своим ангелом, в то время как Кирюша просто поддерживает лёгкую приятную беседу со своим компаньоном. Серёже льстят красноречивые восторженные комплименты от Чайковского по отношению к его целеустремлённости и трудолюбию, острому уму и стоическому нраву. Но как бы Пете хотелось говорить об иных прелестях Кирюши! О красоте его ледяных тонких рук, о страждущей глубине его тёмных глаз, о скульптурном изяществе его точёных скул. Петру бы хотелось петь дифирамбы его тихой, настоящей красоте — той мужской красоте, которую редко отыщешь в кругах простых, ещё реже — в кругах благородных. Красота, вдохновлённая самой юностью, неунимающейся свежестью совсем недавно распахнутых крыльев. Способен ли Серёжа вообще понять всю глубину эмоциональной жизни, происходящей внутри Петра? Весна в этом году пришла рано. Солнца с каждым днём становилось всё больше, и вместе с ним росла любовная тоска в сердце Пети. Они с Серёжей договорились вместе готовиться к выпускным экзаменам, и, если поначалу это решение казалось Чайковскому благословенной возможностью видеться со своим ангелом чаще, то по прошествии пары недель таких сессий, Петя осознал, что они только разжигают пожар сильного чувства внутри него ярче, и выносить эту немую пытку с каждым днём становится всё труднее. — В "Своде" вполне определённым образом сказано, что "администрация решает сама все гражданские споры казны, за исключением вотчинных", а значит, в данном случае исключительное право приобретения удела принадлежит именно казне, хотя, с другой стороны… Чайковский всегда слушал рассуждения Серёжи относительно разрешения гипотетических правовых споров с упоением. Бархатный тембр его голоса был поистине музыкален, тем более что в силу своей незаурядной образованности, он говорил толково и со знанием дела. Слова вылетали из его уст легко, будто он уже много лет промышляет лекциями: казалось, он может заткнуть за пояс любого из преподавателей, но он никогда не кичился своими глубокими познаниями предмета, а лишь жадно впитывал в себя каждое слово учителей, досконально записывая всё в тетрадях своим неестественно идеальным почерком. "Если бы он соблаговолил одарить меня хотя бы частичкой того внимания, которое проявляет к этой скучной науке", — с досадой думал Чайковский каждый раз, когда наблюдал, с каким упоением Серёжа цитирует Свод законов Российской Империи или рассуждает о возможных путях проведения Судебной реформы. — Петя, а ты что думаешь? — Эмм… — Ты что, опять всё прослушал?! — Прости, задумался, ты про тот спор, что из начала главы? — Да нет же, с ним я уже разобрался. Опять отвлекаешься… Может быть, на этом остановимся, ты уже утомился, наверное, сегодня был непростой день… Ах, если бы Кирюша знал накал страстей, бушующий в Пете всякий раз, когда ему приходится находиться на расстоянии вытянутой руки от него. Если бы он только умел прочесть мысли! Чайковский понимал, сколь разные люди они с Серёжей. Тонкая, живая душа будущего композитора была ошеломлена красотой молодого студента, душа которого, в свою очередь, не знала ничего кроме строгого прагматизма. Конечно, в прагматизме и нет ничего дурного, но он так недостижимо далёк от понимания тех глубин, которые сокрыты в Пете — глубин и трепетных, и страстных. Но отчего-то эта очевидная разница сердец не мешала пылкому юноше любить Серёжу сильнее, обрекая себя на долгую муку. Весенние месяцы пролетели незаметно. Шелест страниц и скрип перьев сопровождали лейтмотивами мартовские и апрельские дни. Прогулки вдоль Невы, водная гладь которой весело искрилась солнечными лучами, долгие разговоры о будущем и о жизни после выпуска, занятия до полуночи в попытке научиться свободно цитировать статьи законов… Всё это пёстрыми пятнами отпечатывалось в живой памяти Петра, и он вдохновенно впитывал каждое мгновение тёплой весны. Весны, проведенной с ним. Серёжа по прошествии четырёх месяцев уже совсем свыкся с Петром и, казалось, начал открываться Чайковскому, как духовно, так и тактильно. Он всё чаще бывал весёлым в присутствии Пети, больше шутил, а зимняя холодность и остранённость отступали, подобно тому, как льды, сковывающие Неву, отступали с приходом весны. Кирюша брал Петю под руку, по-русски целовал его при встрече, хвалил за успехи в их общем деле подготовки к выпуску, похлопывая по плечу. Всего лишь жесты, но зимой их не было, а теперь они стали привычным делом между двумя друзьями, и от этого Чайковскому было и сладко, и томно. Как сложно было угадать причину такой перемены в обращении Серёжи! Всё казалось очевидно — их дружба ширилась, время, проведённое вместе, удлинялось, и Кирюша просто выражал это через жесты поддержки и братской любви. Но эта роковая очевидность и была больнее всего Чайковскому — могли ли причинами такой перемены в Серёже стать не его доброе участие в жизни сокурсника, но бесконечная нежность, которую Пётр носил в сердце своём, которую проявлял всячески, но которая каждый раз оставалась не замечена. Или замечена? Отчего бы не сказать словами о любви, отчего бы не закричать о том, как дорого его присутствие? Быть может оттого, что потерять его так страшно... К середине мая, чуть только Петя отпраздновал своё 18-летие в шумном кругу любимых сокурсников, наступила непростая пора первых экзаменов. Долгие вечера, проведённые в библиотеке с "профессором" Киреевым, как в шутку называли его другие выпускники, признавая незаурядные знания Серёжи, сыграли на руку Чайковскому. Пожалуй, если бы не эти вечера, Пётр не написал бы на экзаменах и половины из того, что требовалось — благо правовые определения и цитаты из Свода законов отдавались в сознании Пети мягким, чуть уставшим, но всегда уверенным голосом Кирюши. Когда был сдан последний из экзаменов, выпускники вздохнули с облегчением, потому что впереди их ждал большой праздник и отъезд из училища. Удивительно, как сильно еще полгода назад Петя ждал этого момента, и, не дождавшись, даже решился на безумный поступок покинуть училище раньше срока. Теперь всё переменилось – Чайковский до последнего откладывал мысль о том, что им с Серёжей вскоре придётся расстаться, быть может, навсегда. Эта мысль была болезненна и страшна, но теперь момент разъезда выпускников по своим местам служб неумолимо приближался – буквально несколько дней, и они покинут свой второй дом. – А ты будешь скучать по этому месту? – как бы невзначай спрашивает Киреев у Чайковского накануне официальной даты отъезда. Они вновь стоят, любуясь волшебным весенним закатом на берегу Невы. – С этим местом так много связано, никак целых семь лет! – отвечает Петя дрожащим голосом, еле сдерживая слёзы тихой печали. – Понимаю, я тоже буду добрым словом вспоминать Лицей, там было хорошо и… Петя не выдерживает и начинает плакать, в порыве чувств обняв Серёжу и уткнувшись лицом в воротник его красивой формы, которая уже завтра не потребуется никому из них. – Петруша, ну ты чего? – в замешательстве интересуется Сергей, пытаясь своей широкой улыбкой приободрить дорогого друга, и легонько поглаживая Петю по спине в знак поддержки. Петя отвечает молчанием и тихими вздохами. – Всё будет хорошо, Петь, всё будет хорошо, – вполголоса говорит Серёжа, не зная что ещё сказать. Он знает о манере Пети выражать свои чувства слезами, в особенности о том, как часто он плачет при прослушивании любимой музыки, поэтому он свыкся и с этой чертой друга. – Ах, Кирюша! Ах, дорогой мой! Если бы ты только… Знаешь, если бы ты съездил погостить ко мне в отчий дом. Знаешь как красиво сейчас в Воткинске? Ты знаешь? Было бы так здорово, хотя б не надолго побывать там вдвоём. Ах, Серёженька, дорогой мой! – Петя... – Подумай, мой дорогой, подумай, матушка с отцом были бы рады познакомиться с тобой, я писал им о тебе, они всегда рады моим друзьям, они просто чудесные! Я бы познакомил тебя со своими братьями, малышам-близнецам Моде и Толе вот уже стукнуло семь! Удивительно быстро летит время, как летит время! – А знаешь, я бы и не прочь, ведь на службу заступать только к концу лета, чего бы не поехать, никогда ведь и не бывал я в уральских краях...