Мой гений, мой ангел, мой друг

Эта ночь была долгой. Петя не мог забыться сном и лежал в своей комнате с открытыми глазами, еле слышно мурлыкая под нос мелодию романса, посвященного Серёже – того самого, что исполнял ему накануне вечером. Около недели оставалось Кирюше гостить у своего друга. Быть может, после того как он уедет в Калугу, они больше никогда не встретятся, ведь их дороги так не похожи, их жизни, казалось, не имеют ничего общего, о чём Петя знал с самого начала, но думать о чём старательно избегал. Было уже чуть заполночь, когда неспокойные мысли начали одолевать Петра. "Он лежит через стену, спящий, безмятежный, погружённый в свои светлые, чистые грёзы. А я здесь — терзаемый низменной страстью, думаю о нём, как о каком-то божестве! Господи, за что мне эта мука!" Молодое тело Чайковского жаждет чего-то, о чём даже думать вроде как бесчестно. Щёки наливаются алым румянцем, руки виновато закрывают лицо, а тихие безмолвные просьбы провалиться под землю от стыда крутятся на кончике языка. Было ли это отчаянием влюблённого, сгорающего от слишком близкого присутствия предмета своего обожания, или же сиюминутным порывом нежности, сдерживать который после стольких месяцев томительного ожидания было уже невозможно, но Петя решился пойти в спальню к Кирюше в этот поздний час. На что он рассчитывал, он и сам до конца не понимал. Слова? Объятия? Горькие петины слёзы и приторные уверения Серёжи в том, что все будет хорошо? Что бы ни случилось, Пете было страшно ступать босиком по скрипучим половицам дома, медленно подходя к гостевой спальне и тихо отворяя незапертую дверь. Едва уловимое ухом сопение глубоко спящего Серёжи слышалось из темноты комнаты. Чайковский подошёл к кровати и буквально оцепенел от красоты, что открылась перед ним: серебряная яркая луна освещала небесное лицо Кирюши, а желанная ночная прохлада после жаркого дня чуть заметно гуляла по́ полу. Густые ресницы на сомкнутых веках были покорно опущены вниз, а губы чуть приоткрывались, слегка оголяя красивые белые зубы. На лоб спускался выбившийся русый локон, который так и просился быть заправленным за прелестное у́шко. Несколько минут стоял Петя, любуясь спящим, пока краска не бросилась в его лицо и он не решился на поистине безумный жест. "Если я не коснусь своими устами его уст прямо сейчас, то погибну!" Чайковский присел на колени у изголовья кровати и нежно дотронулся своими губами полуоткрытых серёжиных губ. Горячий воздух выдоха почувствовал Петя на своей щеке. Серёжа тут же проснулся и от удивления резко отстранился, скользнув по подушке в сторону изголовья. — Петя!? — в величайшем замешательстве произнёс Кирюша. Пётр глядел на друга в лунном свете и его светлые глаза поблёскивали. — Петя, ты что, хотел поцеловать меня, пока я сплю? — Прости, прости, дорогой, я не знаю, я просто, я просто, — голос Чайковского начал предательски дрожать. — Только не плачь, пожалуйста, я не хочу, чтоб ты плакал. Петя сглатывает, пытаясь отвести от горла нахлынувший ком, но ведь у него никогда не получалось сдерживать своих горячих слёз. — Когда ты говорил на веранде, что любишь меня, ты имел ввиду это? — Серёжа чуть касается пальцами губ, указывая на нелепый поцелуй, которым одарил его Петя минуту назад. В ответ Чайковский лишь кивает. — Но ты пойми, ты мне друг, ты ведь мой дорогой друг. Я и не думал, что то сердечное терзание, о котором ты не мог сказать мне прямо, связано с такой любовью. Я не способен так любить, мой дорогой Петя, я не хочу тебя обижать, но знай, что мне недоступна такая любовь. Серёжа гладит Петю по плечу в знак поддержки и понимания. Ужель и правда всё это время Кирюша не догадывался о чувстве Петра, ужели только сейчас, после этого мимолётного нежного поцелуя, он вдруг понял, о чем так убивался Петя всё это время?.. — Да, Кирюш, да, ты все понял, я не хотел напугать тебя, я просто хотел… Это было так глупо, я наверное напугал тебя до жути. — Всё хорошо, Петенька, мне не страшно. На самом деле, мне очень хорошо с тобой, это правда, ты умеешь слушать, умеешь быть добрым товарищем, я не хочу, чтобы ты так переживал. Я, кажется, понимаю теперь, что было в сердце твоём, но я не тот, кто сможет полюбить в ответ… Из глаз Пети ручьями льются слёзы, которые в свете луны похожи на серебряную росу. Серёже и правда никогда не понять, что такое петина любовь. Ведь его любовь — это та ещё не написанная, но уже живая музыка, в которой миллионы по всему миру будут находить покой и блаженство, музыка, которая вберёт в себя свежесть Моцарта, волю Бетховена, русскую душу Глинки и романтические страсти Шумана. Музыка, которую калужскому судье никогда не понять… Наутро жизнь в усадьбе продолжилась своим чередом. Отношение Серёжи к Чайковскому не изменилось — в этом смысле он оказался весьма чуток, только страдания Петра это едва ли могло облегчить. Та еле заметная надежда, что теплилась в нём, когда он представлял хотя бы возможность взаимной нежности, теперь была разбита вдребезги, и принять это было непросто. Ещё около недели Серёжа оставался в доме Чайковских, хорошо проводя время с домочадцами и продолжая прогулки с Петей. Казалось, он будто и забыл инцидент недавней ночи, однако Пётр забыть этого не мог. Миг, когда он коснулся своими жадными губами его ангельских губ остался в его памяти приятным сияющим пятном, из которого ещё не раз будет почерпнуто живое вдохновение. Наконец настал день отъезда дорогого гостя. Прощание было долгим и трудным для обоих, ведь это расставание ознаменовывало собой не только окончание лета, но и завершение какого-то очень важного периода жизни, быть может, первой юности в целом. Серёжа оставил для Пети пару своих фотокарточек: на одной, той что была сделана ещё в Лицее, ему 15, на другой, той что с выпуска из училища — уже 17. Он передал их Пете в конверте, на обороте которого идеальным почерком было написано: "Думаю, тебе они будут нужнее – может быть, воспоминания о наших встречах когда-нибудь помогут написать тебе что-то столь же прекрасное, как тот романс". Этот жест со стороны Серёжи очень тронул Петра. Всё-таки, несмотря на весь свой прагматизм, он был весьма проницателен, и пусть он не мог прочувствовать душой все страсти, что кипели в Чайковском, однако умом он понимал многое из того, что понять было важно. *** Подмосковный город Клин. Признанному маэстро Петру Ильичу недавно исполнилось пятьдесят. Он проводит это лето в своём клинском доме и время от времени предаётся воспоминаниям. Седовласый композитор сидит, закурив трубку, в своём рабочем кабинете. Он отодвигает ящик стола и достаёт две фотокарточки, изрядно пожелтевшие и износившиеся за эти тридцать с небольшим лет. На них — благородный юноша в красивой училищной форме. Из старых писем Пётр Ильич смутно помнит, что юноша, изображённый на этих снимках, уже больше чем с десяток лет как скончался от чахотки. Однако время удивительно — можно перескочить на 30 лет назад, даже того не заметив. Воспоминания о давней влюблённости яркими пятнами захватывают воображение Петра – милый сердцу образ вновь восстает в памяти, будто и не было всех тех десятилетий, что минули с тех пор. Старый Петербург, стены родного училища и то чудное лето в Воткинске, та трепетная ночь! "Мой гений, мой ангел, мой друг", — медленно шепчут губы композитора, — "мой гений, мой ангел, мой друг".