Мой гений, мой ангел, мой друг

Домочадцы были рады приезду Пети с Серёжей. Недавний студент довольно выдающегося ума, помогавший их сыну с выпускными экзаменами, понравился родителям Чайковского. Они были уверены, что серёжина неподдельная страсть к правоведению станет заразительным примером для их сына, который хоть и не отказывался от поприща госслужащего в силу необходимости зарабатывать на жизнь после училища, однако было видно, что душа его лежит к другому. Петру было очень приятно просыпаться с мыслью о том, что ещё один солнечный день будет наполнен прогулками и долгими беседами обо всём на свете со своим дражайшим другом. С самого утра они вдвоём выходили любоваться садом, затем спускались к реке, а после обеда обычно читали или занимались письмами. — Места здесь и впрямь живописные! Я так рад, что ты всё-таки уговорил меня поехать с тобой на несколько недель, Петруш. — Да что ты, Серёженька, если б знал ты, как мне в радость твоё присутствие здесь! Да ты и малышам-близнецам нравишься. — Какая у тебя дружная большая семья! У меня вот только матушка осталась в Калуге, обязательно навещу её перед тем, как заступить на службу. — Уж думаешь об этом... Ах, Кирюш, твой деятельный ум поражает меня, теперь не время говорить о службе, в пору наслаждаться беззаботным летом, дорогой! — И то верно. Так прошло несколько дней, в которые Чайковский только больше уверялся в прелестях Серёжи. Он влюблялся в него всё сильнее: так сладко переживал возможность быть рядом со своим обожаемым другом, но вместе с тем Пете было очень горько от осознания невозможности достижения того счастья, о котором теперь он думал постоянно. Чайковский был не в силах открыться Серёже о своём томлении даже здесь — в вечно зелёном летнем мире, где, казалось, они были лишь вдвоём. Потому-то будущий композитор и решил написать для друга что-нибудь. Быть может, робкое музыкальное посвящение красноречивее неловких слов донесёт порывы его сердца? Так из-под пера Пети вышел романс "Мой гений, мой ангел, мой друг": вещица оказалась в целом довольно простой и незамысловатой, лишенной композиторских изысков просто в силу того, что тогдашний талант Чайковского был далёк от того, что можно назвать музыкальным гением. Пройдет ещё несколько лет, прежде чем Петя начнёт своё становление как великий русский композитор Пётр Ильич, но сейчас он писал весьма несовершенно и по-любительски — просто чтобы выразить то, что не мог выразить словами. Этот романс не был выдающимся или изобретательным. В простоте гармоний и фактуры Чайковский будто подражал своему любимому Моцарту, когда тот ещё только начинал свой композиторский путь. Однако ж он писал, снедаемый муками любви, и оттого музыка, выходящая из-под неуверенного пера, была всё же по-своему драгоценна. Петя писал недолго, быть может всего лишь пару вечеров, но то было поистине благом творчества. Перед его взором стоял горячо любимый образ молодого Серёжи, возвышенный и чистый образ. Его русые волосы и чёрные глаза словно светились изнутри – до того Пётр идеализировал своего друга, однако ж он не мог иначе. Для него красота Серёжи и впрямь являла собой музу — безупречную и возведённую в абсолют. Когда романс был готов, Петя исполнил его перед своим другом, не решившись сказать прежде чем приняться за исполнение, кому он посвящён, в надежде на то, что Серёжа и сам всё поймёт. — Звучит очень прелестно, Петруш, у тебя здорово получается. — Тебе правда понравилось, мой дорогой? — Да, а про кого это?.. "Мой гений, мой ангел, мой друг", так красиво… — Про тебя. Серёжа удивлённо поглядел на Чайковского, сидящего за каштановым Блютнером и поглаживающего пальцами клавиши от волнения, затем легонько улыбнулся и вдруг залился звонким, почти детским смехом. — Да не может быть, Петь, я же совсем не ангел, уж точно не гений! Ха-ха-ха! Чайковский неожиданно начал плакать, пребывая в замешательстве от серёжиной реакции, от этого несчастного романса и от своего, пусть такого непрямого и в сущности не по́нятого, признания. Серёжа увидел блеск слёз в петиных глазах и опомнился, резко перестав хихикать. — Петя, ты чего, я обидел тебя? Прости, я просто раньше и правда не думал, что могу кому-то показаться таким… Ну знаешь, так впечатлить кого-то. — Ничего, Кирюш, я просто… Просто не знаю, что на меня нашло, — часто дыша, объяснял причину своих слёз Чайковский, — знаешь, просто мы так хорошо дружим, и вот я написал о тебе музыку, в надежде сделать для тебя что-то приятное… — Мне правда льстит, Петруш, мне очень это льстит! Я благодарен тебе за этот чудный романс, — будто оправдываясь, засуетился Киреев, — пойдём подышим воздухом, выпьем чаю, ты опять так расчувствовался! Серёжа подошёл к Пете, взял его под руку и чуть поглаживая по спине, чтобы успокоить, вывел на летнюю веранду, где стоял чайник с мятным чаем, оставшимся после ужина. Молодые люди сели на деревянные стулья, а на их лица упали последние лучи уходящего бронзового солнца. Июль уж истончался и вскоре был готов совсем исчезнуть, оставив после себя только полуночный треск сверчков. — Лето скоро закончится, — вдруг задумчиво, как бы между прочим, начал Серёжа. Чайковский постепенно успокаивался, его мысли были спутаны, а от переизбытка чувств слегка кружилась голова. — Я уеду в Калугу, на службу мировым судьёй, там уже подготовлено место для меня, место хорошее, и рядом с родным домом… Петя молчит и печально смотрит вдаль на розовый величественный закат. — Чего ты молчишь, Петруш? Я тебя не понимаю, тебе грустно от того, что я скоро уеду на службу – это я могу понять, но ведь я буду писать тебе, мы продолжим общаться… "Общаться, не видя твоих глубоких тёмных глаз, твоих тонких белых рук… В чём тогда вообще смысл?" — подумал про себя опечаленный Пётр. — Ах, Кирюш, если бы ты только знал всё, что внутри меня, если бы я только мог высказать тебе всё! — Выскажи, Петенька, отчего бы не высказать, ведь ты мой друг, мой дорогой товарищ, я пойму. — Я не могу, Кирюша, не могу, ты просто знай, что… Петя мгновение замялся, не зная, какие слова точнее подойдут в эту трудную минуту, чтобы объясниться как следует. — Знай, что ты дорог мне, что я люблю тебя. — И ты мне дорог, конечно, дорог. Я правда буду писать тебе так часто, как только смогу! Все наши беседы, все часы, проведённые вместе — это и впрямь ценно для меня! Кажется, будто Серёжа намеренно пропустил мимо слова о любви, или просто подумал о любви братской… Конечно, он подумал о ней, о чём бы ещё он мог подумать! Вконец расстроенный своим неудачным признанием и полным непониманием со стороны друга (или нежеланием понять), Чайковский сказал о том, что устал сегодня, и вскоре они ушли готовиться ко сну. Да даже если бы Кирюша и понял всё, что с того! Он не питал той слабости сердца, которая была свойственна натуре Петра, не смотрел на мальчиков влюблёнными глазами. В его жизни не было такого Лёши Апухтина, который ещё подростком показал бы ему как далеко могут зайти мальчишеские игры в любовь, и как велико блаженство физической близости с себе подобным. Никогда не колотилась страстным восторгом его грудь во время уроков танцев, когда один из мальчиков должен был изображать юную леди, просто потому что в заведениях закрытого типа настоящих леди не было. Всего этого не пришлось испытать Серёже — потому-то счастье Пети было так безнадёжно далеко, потому-то его любовная мука была так нестерпима!