Resuscitation/Реанимация

Хотелось выть. Горько, надсадно, срывая легкие и горло до кровавых следов. Наверное, никогда в жизни Гермиона не чувствовала такого опустошения и тоски, как сейчас. Впрочем, поначалу этого не было. Даже психотерапевт, беседовавший с ней после катастрофы, поражался, как спокойно она рассказывала обо всем. Монотонным голосом, уставившись то в окно, то в стену, то ему в глаза, она говорила о том дне, который сейчас не хотелось даже вспоминать, о нем и своих чувствах. — Знаете, на самом деле я не могу понять, что ощущаю сейчас. Мне кажется, я ещё не осознала, что произошло. Когда-то я слышала, что самое страшное — через две недели. Когда они проходят, ты осознаёшь, что человека больше нет, и тогда наступает конец. Я очень боюсь этого момента. Хотя разумом я давно всё поняла. Наверное, ещё там, на дороге. — Вы сразу поняли, что случилось? — Каким-то шестым чувством, разве что. Конечно, я до последнего надеялась и верила, что всё обойдётся. Но когда я очнулась и спросила Джинни, где он, она лишь отвела глаза, засуетилась — лихорадочно, знаете, так — и пробормотала что-то насчет врача. Как тут не понять? Если бы всё было хорошо, она бы сразу так и сказала, ведь верно? Её голос был глухим, совсем не таким, каким его привык слышать весь магический мир, и гулко отдавался от больничных стен, создавая какую-то пугающую атмосферу. Она лежала в палате одна, героиня, как-никак — на этом месте Гермионе захотелось, закатив глаза, непозволительно громко фыркнуть — и из-за этого ей порой приходилось разговаривать самой с собой. Казалось, что она сходит с ума. Друзья появлялись практически каждый день, приносили с собой фрукты, осторожно садились около неё, гладя по руке так, словно она фарфоровая и вот-вот рассыпется, и постоянно отводя глаза. От их жалостливых взглядов сводило скулы, и сразу хотелось забраться поглубже в какую-нибудь нору и пересидеть там. — Не приходите, — попросила Гермиона, глядя на свои же руки и нервно теребя одеяло. — Я сама дам знать, когда приду в себя. Не обижайтесь, но мне нужно побыть одной. Непонимающий и немного обиженный взгляд Рона всё ещё стоял перед её глазами, но она знала, что так будет лучше. В первую очередь для неё самой. И ей очень хотелось верить, что друзья её поймут. Зато Джинни порой понимала больше, чем сама Гермиона. И тогда именно она утащила парней, одарив подругу сочувствующим взглядом. Те не особо упирались, а Гарри, пожевав губу, даже молча кивнул, без слов выражая поддержку.

***

Она не называла его по имени. Ни разу с тех пор, как всё случилось. Даже в своей голове. Говоря с психотерапевтом, Гермиона всегда использовала местоимение «он», словно это могло бы что-то изменить, словно это уже не тот самый человек. Хотя разумом она прекрасно понимала, что прошлое от этого не станет иным и убегать от этого довольно глупо и по-детски. Просто так было проще. Она как будто прятала голову в песок, как страус, стараясь не ассоциировать безликое «он» со своим другом. С тем самым другом, который успокаивал её после болезненного расставания с Крамом. С которым они проводили душевные вечера на пороге её дома с вином и пледом и посещали самые безумные вечеринки. С тем человеком, который всегда верил в неё больше, чем она сама, и поддерживал любые её начинания. Выслушивал её стенания и возмущения. Обнимал, когда ей это было необходимо, и подбирал нужные слова. Поражал и заставлял смеяться больше, чем кто-либо другой. И постоянно подбивал на авантюры. Такие, которые потом составляют лучшие воспоминания. С тем, кто в тот ужасный день неожиданно признался ей в любви. Тогда её первой реакцией было молчание. Открытый от удивления рот, распахнутые в неверии глаза и абсолютная пустота в голове. Гермиона с самого начала относилась к нему как к другу. Невероятно близкому, верному и запредельно родному. Но ему, видимо, этого было недостаточно, о чём говорили и его глаза, которые он то прятал, то вскидывал, и всё это время в них светилась надежда. Когда она, нахмурившись, уже собиралась заговорить, почувствовала сильный удар и последовавший за ним противный скрежет. Не успев даже задуматься, что произошло, и выхватить палочку, Гермиона машинально закрыла голову руками, когда мир вокруг перевернулся и заставил её сознание отключиться.

***

Следующим, что она помнила, были нечёткие картинки, вспыхивавшие в мозгу, которые она поначалу приняла за видения или галлюцинации. Но, несмотря на их обрывочность, кадры были слишком яркими, чтобы быть неправдой. Гермиона приходила в себя, на секунду оглядывалась, запечатывая в памяти происходящее, и снова уходила в небытие. И так раз десять. Вряд ли она могла дать ответ, сколько это продолжалось по времени, но, когда она окончательно очнулась, вокруг уже царил полумрак. Кроме их покорёженной машины в обозримом пространстве не было ничего. Наверное, именно поэтому им до сих пор не оказали помощь, как потом подумалось Гермионе. Пошарив рукой по асфальту, она, к своей радости, быстро обнаружила палочку, которой отправила Патронус друзьям, и только после этого попыталась сесть. Удалось ей это раза с четвёртого. Гермиона, запыхавшись, глубоко вздохнула, но тут же зажмурилась от резкой боли в районе груди. «Рёбра, что ли, сломала», — пробормотала она, ощупывая себя со всех сторон. Её напрягало, что, кроме тех звуков, которые производила она сама, не было слышно ничего от слова совсем. Как будто мир вокруг вымер или она находилась в вакууме. Стараясь не акцентировать внимание на собственных ощущениях, Гермиона приподнялась на руках, зацепившись ладонями за край автомобиля, и заглянула в салон. И похолодела. Её друг, который буквально пару часов назад — или сколько там прошло времени? — рассказывал ей о своих чувствах и смотрел умоляющим взглядом, находился там. Выражение его лица было спокойным, и ничего не вызвало бы такого леденящего ужаса, если бы не одно «но»: вся его грудь, начиная от ключиц и заканчивая животом, была залита кровью. Никогда раньше Гермиону не мутило от её вида, но сейчас желудок был готов вывернуться наизнанку, лишь бы перед глазами не стояло это. Лишь бы выкинуть из головы образ, который, казалось, навечно отпечатался в её воспоминаниях. Она снова почувствовала, как сознание покидает её, но сопротивляться было выше её сил.

***

Мысль уехать из Лондона — хотя бы на время — посетила её спустя неделю нахождения дома. Выписка из больницы была её собственным решением, которое никак не хотели поддерживать колдомедики. Но вряд ли была в мире сила, которая смогла бы остановить Гермиону Грейнджер, если она уже что-то решила. Она буквально шантажом заставила своего лечащего колдомедика поставить ей печать в выписке и в то же утро покинула Мунго, никому об этом не сообщив. И практически сразу поняла, что находиться дома для неё — та ещё медленная пытка. С её домом было связано слишком много воспоминаний, тёплых и неуютных, весёлых и печальных. Но все они были о том человеке, который уже не переступит порог и не прокричит на всю гостиную, что больше не будет её ждать и уходит один. Потерпев несколько дней, Гермиона поняла, что её сердце не успокоится, пока она будет постоянно натыкаться на памятные вещички и воспроизводить в голове кадры с тем самым голосом, которому навсегда суждено остаться только внутри её черепной коробки. И с каждой секундой эта идея всё больше крепла в её мозгу. Твёрдо определившись с местом пребывания на ближайшие месяцы, Гермиона дожидалась лишь похорон. Уехать, не попрощавшись с ним, она бы себе не позволила. Совесть бы ей не позволила. Она искренне надеялась, что сможет пережить это, не привлекая ничьего внимания, спрятавшись где-нибудь в отдалении, а позже спокойно проводит его. Правда, нельзя сказать, что её уверенность была непоколебимой. Гермиона никогда не считала себя настолько наивной, так что это не было удивительным, если бы что-то пошло не так. Совсем не удивительно, чёрт возьми.

***

Похороны, как и предполагалось, собрали чёртову толпу, хотя он не был известной личностью. Скорее, его можно было назвать душой компании, отличным другом и хорошим специалистом. Но не звездой светских хроник, чьё лицо не сходило с обложек и заголовков газет. Гермиона фыркнула. Ни на единую секунду она не усомнилась, что все эти люди собрались здесь из-за неё. Из-за того, что в этой аварии была она. Возможно, они даже хотели услышать от неё подробности, подойдя со своими насквозь фальшивыми соболезнованиями. Столько представителей чистокровных семейств она в последний раз наблюдала разве что на праздновании Победы в Министерстве, куда они просто не могли не прийти, чтобы не выглядеть оппозиционерами. Знакомые друг с другом с малых лет, семьи кучковались вместе, словно боялись, что их кто-то уличит в лицемерии, которое, впрочем, и так сквозило за километр. В самом центре, ближе к могиле, Гермиона заметила репортёров «Пророка», «Ведьминого досуга» и даже — тут её брови чуть не взлетели за пределы лба — «Трансфигурации сегодня». Вряд ли она когда-то могла бы подумать, что столь серьёзное издание будет заниматься сбором сплетен. — Неужели их так плохо покупают, что они уподобляются жёлтым страницам, — поморщилась Гермиона и вновь покосилась на остальных. — Мерзкие стервятники, ей-Мерлин. Ей казалось, что прошло по меньшей мере несколько часов, прежде чем дорожки опустели. Гермионе пришлось простоять в тени высоких елей всё это время, скрывая лицо за специальными чарами и на всякий случай тёмными очками, как в каком-нибудь идиотском детективе, что ей успело порядком надоесть. — Прости, — прошептала она, подходя к припорошенному землёй участку. — Прости меня, — слёзы, словно почувствовав свободу, вырвались наружу, заставляя Гермиону буквально захлёбываться в рыданиях. — Ты бы сейчас сказал, что я ни в чём не виновата, но, учитывая твои последние слова, я ощущаю себя такой… такой сукой, — пробормотала она, не в состоянии подобрать нужные слова, и медленно опустилась рядом с оградой, откидываясь на неё спиной. — Я даже не сказала тебе, как ты всегда был мне дорог. Насколько ты был для меня важен. Пусть и как друг. Гермиона постаралась перевести дыхание, но подкатывающая то и дело истерика не оставляла ей шансов, вынуждая прерывисто вдыхать свежий, но какой-то отдающий духотой воздух. — Никто не знал меня так, как ты, — тихий плач, которым давилась Гермиона, грозил перейти в вой, когда она припомнила все их разговоры, шутки, понятные только им двоим, и прочие уютные мелочи. Никогда в жизни у неё не бывало так тоскливо на душе, как сейчас. Даже во время войны, когда люди умирали пачками, Гермиона не была столь отчаянно сломана, какой представлялась себе в эту минуту. Наверное, всё дело как раз в войне — периоде, когда ты постоянно на взводе и невольно ждёшь сообщений о том, что тот или иной человек погиб. Но не сейчас, не в это мирное время, когда мир успокоился и давно начал строить свою жизнь заново, преодолевая старые предрассудки и совершённые другими ошибки. — Я всегда буду тебя помнить, — она закусила губу, чтобы не разрыдаться в голос. — И любить. Ты этого стоил, правда. Гермиона не могла бы сказать, сколько просидела на прохладной и чуть влажной земле, прислоняясь спиной к металлическому ограждению. Лишь когда где-то вдалеке зашуршала трава, явно потревоженная чьими-то шагами, она очнулась и, встрепенувшись, огляделась. Темнота вокруг ясно обозначила, что на город опустился вечер, достаточно поздний для того, чтобы она могла навлечь на себя проблем. Поспешив подняться, она махнула палочкой, исчезая в волнах аппарации. Пора было отправляться.

***

Плимут встретил её пронизывающим, несмотря на лето, ветром и мягко пригревающим солнцем, что несколько примирило её с действительностью. После всех событий и промозглой в последние дни перед её отъездом погоды в Лондоне Гермиона мечтала очутиться где-нибудь, где будет хотя бы чуточку теплее. Небольшой городок, находящийся немного южнее, сразу привлёк её внимание, стоило ей только открыть карту, чтобы выбрать место. Она не тешила себя надеждой, что там будет жарко, как могло бы быть в городах Италии или островах Доминиканы, но уезжать за пределы Англии ей совершенно не хотелось. Как не было и настроения для увлекательных путешествий, с которыми ассоциировались у неё другие страны. Гермионе нужна была тихая гавань, где бы её никто не знал и не мешал потихоньку приходить в себя. Без постоянных перешёптываний, сочувствующих взглядов и идиотских вопросов. Самодостаточный и даже немного суровый Плимут для этого подходил идеально и к тому же находился на побережье. Первые дни прошли довольно суматошно, занимая все её мысли поиском подходящего жилья и последующим раскладыванием вещей в небольшой квартирке с видом на Ла-Манш, где Гермиона планировала провести ближайшие недели. Уютный балкончик с кованым ограждением так и манил устроиться на нём с чашкой кофе, и она даже не думала этому сопротивляться, тем более что здесь так кстати разместились журнальный столик с такими же металлическими ножками и стеклянной столешницей и удобный стул с мягким сиденьем ему под стать. Гермиона не смогла отказать себе в удовольствии начинать каждое утро с наблюдения за суетливыми волнами, разбивающимися о каменную преграду, и своеобразной медитации под их шум. Это успокаивало её и без того растревоженную душу. Спустя пару дней она решается отправить письмо друзьям, чтобы те не беспокоились и не искали её. Джин, Гермиона была уверена, поймёт её больше других, Гарри укоризненно покачает головой, но примет решение подруги, а вот Рон…. Рон, пожалуй, будет рвать и метать. Не потому, что она уехала, и даже не потому, что ничего не сказала. Он почему-то всегда считал, что друзья должны переживать сложные моменты вместе, упуская из виду то, что у каждого свои способы и что ей, может быть, напротив, необходимо уединение. Надеяться она могла разве что на Джинни с её умением вправлять брату мозги. Гермиона хихикнула, представляя свою лучшую подругу, стоящую в любимой позе Молли Уизли и возмущённо втолковывавшую что-то Рону. Замерла, осознавая, что это, наверное, впервые с его смерти, когда она смогла улыбнуться, причём настолько искренне, и с резко погрустневшей улыбкой закончила предложение. Оставив внизу свою подпись, Гермиона свернула письмо и убрала его в конверт, клятвенно пообещав себе обязательно его отправить.

***

Ветер, казалось, сегодня был готов снести с ног каждого прохожего, по неосторожности решившего прогуляться, в числе которых была как раз и Гермиона. Волосы, привычно оставленные распущенными, лезли в глаза и мешали смотреть на дорогу, что заставляло её отфыркиваться примерно раз в две секунды. Впрочем, это было довольно бесполезным занятием, ведь уже через мгновение они снова заслоняли весь обзор и щекотали кожу лица и слизистую глаз. Сдаваться погода определённо не собиралась, поэтому ей пришлось с этим смириться, как бы ей ни хотелось продолжить обзорную прогулку, и поискать, где она могла бы переждать. Болеть в планы Гермионы уж точно не входило. Пройдя ещё пару кварталов, она заметила за углом притулившуюся там небольшую кофейню, которая на первый взгляд была и вовсе незаметна. Её название Гермионе ни о чём не говорило, и она решила, что это какое-то местное заведение, не имевшее филиалов по всей стране. Это было ей даже на руку, ведь такие аутентичные и самобытные места она любила, пожалуй, куда больше распиаренных крупных сетей. В них чувствовалась душа, которую вкладывали в свои детища их владельцы, и зачастую было нечто особенное, чего нельзя было найти в других. — Латте, пожалуйста, — попросила Гермиона у пробегавшей мимо официантки, заходя туда и выбирая столик у окна, чтобы полюбоваться на воду хотя бы таким незамысловатым способом. Дождавшись кивка, она стянула с шеи промокший от влажного воздуха шарф, расстегнула и стащила лёгкое пальто, которое сейчас, по её ощущениям, весило в три раза больше, чем с утра, когда она его надевала. И, только пристроив его на вешалке, позволила себе усесться и уставиться сквозь стекло, опуская подбородок на холодную ладошку. — Как будто и не уезжала, — пробормотала Гермиона, едва заметно морщась от нахлынувших воспоминаний. — Осталось понять, хорошо это или плохо. Предыдущий вечер принёс ей немало размышлений, которые, честно признаться, её совсем не обрадовали. Она уже всерьёз задумывалась о том, сможет ли вылезти из этой ямы самостоятельно и как долго будет длиться эта агония, от которой не спасало ни вино, которое она покупала каждый день здесь, ни сон, наполненный кадрами с тем самым человеком, которого она старалась даже не забыть, нет. Она просто изо всех сил пыталась не думать о том, что его больше нет. Не ассоциировать его с этим страшным словом «смерть». И сделать так, чтобы его имя не вызывало такой невыносимой боли и не заставляло вздрагивать, а лицо — просыпаться от кошмаров и панических атак, которые только усилились в последнее время. — Надеюсь, это случится чуть раньше, чем никогда, — буркнула Гермиона себе под нос. — Чуть раньше, чем я сойду с ума. — Обычно диалоги с самой собой только способствуют этому, — заметил кто-то с сарказмом. — Так что не советую увлекаться. Задрав голову повыше, она встретилась глазами с потемневшими серебристыми радужками, которые до этого видела только у одного человека. Человека из той прошлой жизни, в которой её друг был рядом и которую она оставила в Лондоне. Но Лондон, видимо, оставлять её совсем не спешил. — Малфой? Её собеседник, казалось, превратился в статую, если бы не ошарашенный взгляд, которым он изучал её лицо, и словно не узнавал. — Гр… Грейнджер? Если бы не собственное положение, Гермиона бы даже посмеялась над его лицом, выражавшим полное недоумение, пожалуй, смятение и что-то ещё, чему она никак не могла дать определение. — Вот уж не думала, что встречу тебя здесь, — она обречённо хмыкнула и уставилась в свою чашку. — Взаимно, — буквально кожей она чувствовала, как Малфой буравил глазами её щёку, продолжая возвышаться над ней. — Долго ты будешь так маячить? — слегка раздражённо поинтересовалась она, покосившись на его высокую фигуру. — Это приглашение присесть? — он приподнял одну бровь, этим движением напомнив ей о школьных временах. — Вот уж не чаял, что дождусь его от вашего высочества. — Помнится, раньше тебя подобные мелочи, как чужое мнение, не слишком-то волновали, — заметила Гермиона, пожав плечами. — Что тебе мешало и сейчас этим пренебречь? — Времена меняются, — Малфой всё-таки уселся напротив неё, подавая официантке знак. — И люди тоже. — Да неужто? — усмехнулась она, наконец поглядев на него. — Хочешь сказать, что ты входишь в их число? — А ты разве нет? Война повлияла на всех так или иначе, и ты не можешь отрицать, что мы оба были вовлечены в неё больше, чем нам бы хотелось, пусть и с разных сторон. Посмотрев на него долю секунды, Гермиона вернулась к чашке, помешивая уже остывший кофе. Напоминание о войне кольнуло её сильнее, чем она пыталась показать, но, судя по внимательному взгляду Драко, он понял, что сказал что-то не то. — Война, да.... — закусив губу, пробормотала она и насмешливо хмыкнула. — Думаешь, только вам пришлось тяжело? — вскинулся он, и Гермиона уловила вспышку ярости в глубине его глаз. — Если бы ты… — Извини, — она поморщилась. — Это не к тебе относилось. Правда. — Тогда к чему? — тут же требовательно откликнулся Малфой. — К чему тогда относилось это твоё пренебрежение? — Это не… да чёрт, Малфой! — возмутилась Гермиона. — Это вообще никак не относится ни к войне, ни к тебе лично. Молчание затянулось, когда Драко, не ответив, задумчиво прошёлся по ней взглядом. Не зря он поначалу её даже не узнал, когда увидел в кофейне сгорбившуюся девушку, держащую большую чашку в тонких дрожащих пальцах. Она сразу показалась ему чересчур худой, и сейчас это было заметно ещё сильнее, проявляясь в выделяющихся скулах и тоненьких запястьях. Чуть позже он рассмотрел синяки под глазами, притягивающие внимание яркой синевой, слегка припухшие веки и искусанные, словно в нервном приступе, губы. — Что случилось? — Малфой не сдержался, задавая тот единственный вопрос, который так и рвался наружу, учитывая её неважный вид. Подавив желание съязвить или сказать какую-нибудь колкость, Гермиона прерывисто выдохнула. Казалось, он издевается, ведь об аварии писали все газеты, включая тематические серьёзные издания. Она даже подумывала отказаться от подписки на них после этой коллекции сплетен. — Издеваешься? — её хриплый голос совсем не вязался с той хрупкостью, которую сейчас излучала её внешность. — Ты не можешь не знать. — О чём ты? — Драко недоумённо нахмурился. Его лицо уж точно не выглядело хоть сколько-то глумливым, как это бывало в школьные годы. Даже наоборот — рисовалось удивительно искренним, что убедило Гермиону в том, что он, похоже, действительно не в курсе. — Я думала, во всей Британии, а то и за её пределами, каждый первый осведомлён об «очередной трагедии в жизни Золотой девочки» во всех подробностях, — с сарказмом продекламировала она и усмехнулась. — Скитер, я гляжу, теряет хватку, раз остались ещё люди в наивном неведении. Малфой молчал, не желая прерывать неожиданную откровенность старой знакомой, которая ей, видимо, была в самом деле необходима. — Три недели назад я попала в аварию со своим лучшим другом, — переведя дух, продолжила Гермиона и пояснила: — Не с Гарри или Роном, как ты уже, наверное, понял. Вряд ли ты его знал, он учился в Ильверморни. — Как его звали? — Я… я не могу, Малфой, — она зажмурилась так, будто перед ней разверзлось жерло вулкана. — Не заставляй меня произносить его имя, умоляю. — Прости, — тихо проговорил он, вздрогнув от сочетания пронизывающей безысходности, мольбы и сбивающего с ног сгустка горя, сквозившего от неё. — Когда я очнулась, он уже был мёртв, — глухо проронила Гермиона, отворачиваясь к окну и стараясь скрыть в который раз выступившие слёзы. — На дороге было пусто, поэтому мы так долго там провалялись без какой-либо помощи. Я успела вызвать Патронус для Гарри, пока была в сознании, но его бы всё равно уже не смогли спасти. Он умер практически сразу. С каждой фразой её голос становился всё тише, пока она не уткнулась в ладони, уже не сдерживая рыданий и непонятно зачем вытирая мокрые щёки, которые тут же очерчивались новыми дорожками. — Прости, я… — шмыгнув носом, она подняла на него заплаканные глаза, и у него неожиданно защемило сердце от вида её всё ещё потрясывающихся плеч и капелек влаги, застывших на тёмных, не тронутых косметикой ресницах. Она смотрела на него настолько бесхитростно и одновременно удручённо, что Драко буквально шестым или даже каким-то десятым чувством ощутил, что хочет её как-то поддержать. Пожалуй, он и себе бы вряд ли смог объяснить, каким образом и в какой-то момент оно у него появилось. Он просто знал, что так нужно. Протянув руку, Малфой положил ладонь поверх её и легонько сжал в знак поддержки. Пожалуй, удивление, написанное на её лице, уже стоило того, чтобы это сделать. Но ещё больше его тронули губы, уголки которых едва заметно приподнялись, когда он постарался выдавить из себя максимально искреннюю улыбку, на которую только был способен. — Наверное, тебе будет странно слышать это от меня, но всё наладится, Грейнджер, — он серьёзно глядел ей прямо в глаза, показывая, что совсем не насмехается над ней, как ей могло бы подуматься. — Даже если сейчас тебе кажется, что ты не сможешь с этим справиться. Гермиона вздрогнула. Этот Малфой, сидящий перед ней, виделся ей настолько далёким от того образа, который она помнила со школы, что ей даже в какой-то момент померещилось, что это совсем не он, а какой-то другой человек с такими же пепельными волосами и обеспокоенно сдвинутыми бровями над уверенно взирающими на неё глазами. И он настолько точно озвучил все её мысли и сомнения, что неуютное чувство какой-то неправильности происходящего заставило её поёжиться. — Спасибо, — она кивнула Драко, неловко улыбнувшись и слегка отводя взгляд. — Услышать подобное от тебя и вправду было довольно непривычно. Ты, вероятно, последний человек, от кого я могла бы ожидать таких слов. — Знаю. — Не знаю как, но ты удивительно точно описал мои мысли, — продолжила Гермиона. — Личный опыт, Грейнджер. Личный опыт, — он как-то невесело усмехнулся. — После войны я тоже думал, что лучшего ждать не приходится, но со временем, особенно если ты прилагаешь хоть какие-то усилия, они оправдываются. Казалось, что могло бы быть ещё более неправильным, чем вести беседы с человеком, который обижал тебя все годы учёбы и был на другой стороне в прошедшей войне. Но сейчас, после всего, Гермионе подумалось, что это было самым искренним и настоящим, что происходило за последние недели. На неё не смотрели жалостливым взглядом, не расспрашивали обо всех подробностях и не уговаривали поделиться. Впервые за это время она ощущала, что её действительно понимают. Попрощавшись в тот день уже ближе к ночи, они встретились вновь через пару суток на этом же месте и, не сговариваясь, просто сделали вид, что нет ничего такого, что двое бывших врагов нашли общий язык. Их прогулки часто затягивались на часы, но никого из них это ничуть не смущало. Словно друг в друге они находили безмолвное утешение: то, которое не требует высокопарных речей и каких-либо заверений. Как Малфой оказался здесь, Гермиона и не спрашивала. Достаточно было того, что весь его вид, потухший и усталый, говорил сам за себя. Учитывая недавнюю смерть Люциуса в Азкабане, удивляться не приходилось, а задавать вопросы касаемо его матери она попросту не решалась, однако её лицо, видимо, было куда красноречивей, чем она могла предполагать. — Грейнджер, что ты хочешь узнать? — вздохнул Драко, останавливаясь и засовывая руки в карманы обычных магловских джинсов, вперив в неё свой взгляд. — Только не нужно убеждать меня, что ничего, потому что и без легилименции видно, что какая-то мысль вертится у тебя на уме ещё с первой нашей встречи. — Нарцисса, — выпалила Гермиона, закусив губу и слегка потупившись. — Про твоего отца я знаю, но ты тут, а… — А моя мать лежит в местной клинике, — перебил её Малфой, хмуря брови и прикрывая глаза. — Ей сложно прийти в себя самостоятельно после смерти Люциуса, поэтому я определил её в санаторий, где за ней присматривает хороший психотерапевт. — Но.... Плимут? — Да, Грейнджер, сегодня твоя речь необычайно выразительна, — саркастично выдавил он, но всё же пояснил: — Здесь весьма приличные условия, подходящая природа и компания, которая не будет чураться женщины с фамилией Малфой. Веришь или нет, но этот город был далёк от войны, а посему жители довольно лояльны. — Именно поэтому я и выбрала его, — она понимающе кивнула. — Хотелось уехать туда, где не будет никаких напоминаний. Как она? — Неплохо, — Драко улыбнулся удивительно тепло. — На самом деле, ей уже намного лучше, но я планирую дождаться, пока мама пройдёт полный курс лечения. — Вернётесь в мэнор? — поинтересовалась Гермиона, не сумев скрыть лёгкую дрожь в голосе при воспоминании об этом месте. — Не уверен, — он пожал плечами, словно только что задумался об этом. — Мама, конечно, многое там поменяла, но, боюсь, пока ей будет тяжело там находиться. Думаю подыскать нам квартиру или дом в магловской части города. Если её и поразили откровения Драко, то она постаралась не подать вида, хотя та версия Малфоя, которую она помнила, совсем не желала сочетаться с тем, кого она видела перед собой сейчас. — Если хочешь, могу помочь с выбором, — осторожно предложила Гермиона. — Всё же я с детства жила в магловском Лондоне и примерно представляю, как там всё устроено. Ответом ей стал его озадаченный взгляд, в глубине которого плескалось тщательно скрываемое смущение. Сведя брови, он почесал затылок, прежде чем еле слышно пробормотал: — Это было бы замечательно, — и растерянно улыбнулся.

***

Привязаться к этому новому Малфою оказалось проще, чем Гермиона могла подумать. За каких-то несколько недель она успела привыкнуть к их ежедневным прогулкам и долгим неспешным разговорам, которым не было конца. Одна тема плавно перетекала в другую, и даже повисающая время от времени тишина не была напряжённой. Гораздо больше ей бы подошло определение «уютная», в которую так и хотелось завернуться, как в тёплый плед прохладным вечером, и не вылезать. Нельзя сказать, что она перестала вспоминать последние лондонские дни с их печальными событиями, но боль постепенно начала притупляться, оставляя за собой лёгкую тянущую тоску и отголоски грусти, которые уже не вызывали у неё такого желания взвыть, как это бывало в начале. Больше всего Гермиону пугало возвращение к прежним будням, где, ей казалось, не будет места Драко и их общению. Называть это дружбой было бы, пожалуй, ошибкой: их взаимоотношения вряд ли могли вписаться в это условное определение, но именовать их чем-то более серьёзным она и вовсе остерегалась. Или Гермиона Грейнджер попросту боялась признать, что её собственные чувства означали уже нечто большее, чем короткое слово на букву «д». — Отвлеклась, называется, — проворчала она, укладываясь спать в один из дней. — Молодец, Гермиона, ничего не скажешь! С каждой встречей она всё больше приходила к мысли, что будет скучать, когда их дороги разойдутся, что определённо должно было случиться рано или поздно. Но думать об этом Гермионе хотелось ещё меньше, тем более у неё не было никакого понятия, что об этом думает он сам. Подтверждение собственным умозаключениям она получила, осознавая однажды, как наслаждается их диалогами, наполненными диаметрально разными эмоциями. Они могли спокойно беседовать, могли гневно спорить, сверкая глазами, а могли смеяться, вспоминая забавные случаи из школы, или погружаться в печаль, отдавая дань ушедшим. Только когда Гермиона поймала себя на совершенно бесстыдном разглядывании его черт и худощавой подтянутой фигуры, она поняла, насколько сильно попала. Смутившись, она отвела взгляд, делая вид, что судорожно ищет что-то в старой доброй бисерной сумочке. Нужно было определённо что-то решать. Пока не стало ещё хуже. Самым сложным для неё было отказаться от него безо всяких объяснений. Не тогда, когда они так хорошо поладили, а прежде ненавистный — и ненавидящий — человек поддержал её. Лучше, чем кто-либо другой. Гермиона ощущала себя худшим другом, каким только могла себе представить. Ведь они были друзьями? Пусть и не совсем в привычном понимании. Но куда больше её напрягали её разраставшиеся чувства, грозившие пробить грудную клетку и вырваться наружу неудержимым потоком. Её буквально топил груз вины перед ним. За то, что он, признавшийся ей в любви, лежит в могиле, в то время как она теряет себя в другом человеке вместо того, чтобы скорбеть по тому, кто относился к ней как никто другой. И особенно сильно Гермиона ненавидела себя за то, что она опять решает проблему как глупая девчонка. Просто сбегает. Снова.