Неисправимый

— А я ему такой — эй, малыш, хочешь, познакомлю с моим Карлсоном! И взрыв хохота. Господи, ведь это даже не шутка! Я закрываю голову подушкой, плотно прижимаю ее к ушам, но громкий гогот слышно даже через такую преграду. Как же я ненавижу лето! За его обилие жужжащих и кровососущих насекомых и вот таких вот уродов, что любят расположиться во дворе жилого дома на лавочке и громогласно обсуждать, что бы то ни было. На улице всё гогочут. Можно, конечно, закрыть окно, но тогда я просто задохнусь — вентиляция в этой старой панельной пятиэтажке не предусмотрена, а на кондиционер денег у меня нет. Да еще и последний этаж. Крыша за день раскаляется так, что там можно яичницу жарить. А ночью она тепло отдает, и сжариться можно уже в квартире. Меня вот только никто не жарит. Я вздохнул и перевернулся на спину, отбрасывая подушку в сторону. Эх, вот бы у меня под боком был альфа! Он бы и отжарил, как следует, и тех мудаков из-под окна прогнал. Хотя, если бы он качественно меня жарил, то на мудаков я бы такого пристального внимания не обращал — дрых бы без задних ног. Кстати, о чем там у этих козлов разговор? Так, ничего не изменилось, все так же омег обсуждают. Да еще с такими подробностями. Сволочи! Тут между прочим люди год нетраханные лежат. И завидуют! Я подцепил с тумбочки телефон — второй час ночи. Время только спать и видеть сны. Мокрые. А завтра, блин, на работу в шесть вставать. Точно не высплюсь и буду опять носом клевать, а этот гад, главный наш, подкрадется со спины и обязательно какую-нибудь гадость скажет. И полицию вызывать без толку, не приедут. Ну неужели в нашем доме все спят? Так крепко, что не слышат эти мерзкие крики? Видимо, это только я один такой неудачник. Терпение мое, наконец, лопается, я подскакиваю с постели и чуть не вываливаюсь из окна, дергая на себя вторую, закрытую створку, и ору: — Эй! А ну хорош орать, а то сейчас спущусь и сам всех трахну! На секунду голоса под окном стихают, а потом прорезывается один: — Это кто там такой смелый? Терять мне нечего, и я отвечаю: — Заебанный жизнью человек! — Только жизнью? — ржут внизу. — Ей, родимой. Больше никто не ебет. Поэтому если продолжите орать, выйду и на вас отыграюсь! — А если мы сейчас сами поднимемся? — спрашивают снизу. — Попробуйте, если кишка не тонка, — с грохотом захлопываю я окно и валюсь обратно в кровать. Пять минут на улице тишина — естественно ко мне никто подниматься не будет — а потом все по новой: крики, хохот, члены. Ну все, етить колотить! Вы у меня сейчас получите! Утырки внизу все веселятся, но затихают, стоит только мне появиться из подъезда. И правильно, вид разъяренного, размахивающего в воздухе бейсбольной битой омеги с торчащими в разные стороны волосами любого заставит замолчать и напрячься. — А это кто к нам такой пожаловал? — тянет один, по голосу я узнаю самого главного шутника, который и одного отжарил, и второму присунул, но тут же он захлебывается, потому что я с ходу засаживаю ему битой под дых. Так, легонько, совсем не больно, просто чтобы он, гад, почувствовал всю степень своего долбоебизма. Я замахиваюсь еще на одного, а остальные уже драпают прочь. Эти двое корчатся от боли, но мой наметанный взгляд не находит никаких серьезных повреждений у них, даже кости не сломаны — я бил не в полную силу. — Ну что, Карлсоны, как вам мой малыш? — покачиваю я битой и презрительно сплевываю на альф. Они не отвечают, у них просто нет слов от гениальности моей шутки. *** Ну и жарища! Я просто плавлюсь, не спасают даже душ и открытые настежь окна. На мне из одежды только широкие короткие шорты, и я уже подумываю снять и их. Есть не хочется, я погрыз только огурец и повалился на диван, бездумно переключая каналы. Показывают какой-то бред: новости, тупые ток-шоу, дебильные комедии. Я морщу нос, оставляю какой-то футбольный матч и втыкаю в телик с ленивым любопытством, а отвлекает меня дверной звонок. — Кого еще черт принес, — ворчу я и распахиваю дверь. — Добрый вечер! — улыбается гость. — Ты бы хоть оделся, Степанов. — Михал Михалыч, — ною я, — я ж гостей не ждал. Ты бы позвонил, предупредил, что зайдешь, я бы тебя встретил как надо. — Опять паясничаешь, Степанов, — качает гость головой и бочком протискивается в квартиру, топая сразу на кухню. Я закатываю глаза и иду за ним. — Чем обязан такому внезапному визиту? — приваливаюсь я к косяку, пока гость устраивается за столом. — Заявление на тебя поступило, Степанов, — тянет он из кожаной папки листок бумаги и отдает его мне. Я пробегаю глазами содержимое — избиение с телесными повреждениями. — Это еще доказать надо, — фыркаю я, возвращая бумагу. — Справка из травмпункта, — очередной листок у меня под носом. — Липа, — уверенно припечатываю я. — Степанов, по краю ходишь! — ударяет гость ладонью по столу и зыркает на меня своими невозможными голубыми глазюками. — Думаешь, я тебя вечно прикрывать буду?! Он пялится на меня, играет желваками, я на него, чуть морща нос. — Сколько лет уже прошло, а ты все не меняешься, — качает головой. — Сколько мы знакомы? — Пятнадцать лет. Пятнадцать лет своеобразной дружбы и конфликта интересов. Умница и отличник против хулигана, грозы района и раздолбая, альфа против омеги. С той лишь разницей, что хулиган и раздолбай это я, омега Юрка Степанов. А отличник и самый положительный персонаж это альфа Михаил Светлов. И как его только занесло в правоохранительные органы, если все ему прочили карьеру инженера-конструктора, айтишника или на худой конец управленца средней руки. А он стал участковым. — Ну что с тобой делать, Степанов? — вопрошает участковый. — А ты накажи меня, — качаюсь я вперёд и упираюсь ладонями в стол. Мишка смотрит на меня снизу вверх и всем своим видом выражает сомнение. — Да, видимо стоит. Вот засажу тебя на пятнадцать суток — будешь знать. — Засади мне. Ой, то есть, меня, — провокационно закусываю я нижнюю губу. — Юрка-Юрка, — мотает головой Михаил. — Ты неисправим. В общем, я тебя предупредил. Еще раз и… — Засадишь? — с надеждой спрашиваю я. Альфа протяжно выдыхает, грозит мне пальцем и идет на выход. Все-таки надо было и шорты снять. *** И снова душный вечер, я топаю домой после тяжелого трудового дня. Башка пустая, хочется помыться и выпить целую цистерну холодной воды. На мне майка-алкоголичка и очередные короткие шорты, и вообще-то в таком виде не рекомендуется ходить по улицам, особенно если путь лежит через неосвещенную арку. — Так-так-так… — голос раздался, когда я уже почти прошел опасный темный участок. — Кто у нас тут? Супер-ниндзя черепашка? Это те самые альфы, которых я отмудохал в прошлый раз. Их пять, они надвигаются на меня, плотоядно скалясь, полностью уверенные в своей силе. Ну откуда же им знать, что все моё детство прошло в драках различной степени жестокости, а за свою девственную, даже еще не течную задницу я чуть не перегрыз горло пьяному отчиму. А потом на это все наложились спортивные секции — бег и карате. Омеги все сплошь нежные цветочки? Пф! Брехня! В такой ситуации главное не дать себя повалить или загнать в угол, поэтому я кидаюсь вперед первый, раздавая тычки и оплеухи направо и налево. Все грязные приемы уличных драк идут в ход — удары по глазам, по яйцам, одному я даже дотягиваюсь до горла. А-е! Кровь кипит, адреналин ебашит, я заведен, как пружина, и похож на чертика из табакерки, что резко выскакивает, размахивает ручками-проволоками и покачивается на тонкой талии. — А ну-ка хватит! — гремит где-то над ухом, я кручусь волчком, но мою высоко поднятую ногу отбивают. — Степанов, угомонись! Это Мишка, Михаил Михайлович, участковый, подкрался со спины, паразит, и не дал вволю разгуляться. — Да че я-то сразу, — встряхиваюсь я и оглядываюсь. Да, сволота получила по заслугам. — Они первые ко мне полезли. Михаил тоже оглядывается: альфы держатся кто за что, чего сильнее пострадало. Заводила, которому досталось в прошлый раз битой, зажимает расквашенный нос. — Этот придурок мне нос сломал! — булькает он кровью. — Ты кого придурком назвал! — я кидаюсь к обидчику, но участковый перехватывает меня поперек тела. — Сам виноват, козел! Скажи спасибо, что так легко отделался. В следующий раз хуже будет! — Так, никакого следующего раза, — строго произносит Мишка, поворачивается к альфам, тыкает в них пальцем, — чтобы я вас здесь больше не видел. Они кряхтя поднимаются, бубнят что-то под нос, но уходят. — Вот вам, сволочи! — кричу им вслед. — Не на того напрыгнули! Оборачиваюсь к Мишке и натыкаюсь на сурово сдвинутые брови. — Ну что! Это они меня подкараулили! — Степанов, я тебя предупреждал. Пошли. — Куда? Эй, с ума сошел?! — кричу я, когда участковый вдруг щелкает наручниками у меня на запястьях. — Ты же хотел на пятнадцать суток, — хмыкает он и подталкивает немного в спину, — иди, герой. Альфа конвоирует меня до опорного пункта полиции, и за время пути я всячески стараюсь вывести его из себя, меля всякий бред. — Да, не так я представлял себе наше свидание. Что-то ты не очень романтичный, товарищ полицейский. Ой, прости! Господин. Господин полицейский! А моим господином будешь? Или у тебя уже гарем? А ты всех своих наложников на цепи водишь? А, понимаю, ты любишь пожестче. Да, в этом наши вкусы сходятся. Я никогда не откажусь от крепкого забористого бэдээсэма. Но в первый раз в меру! То есть наручники и, скажем, порка — это да. А вот воск или там контроль оргазма — это не ко мне. Да и вообще, по старинке тоже в кайф. Слушай, а это неплохая альтернатива обычным наказаниям, ну там, вместо штрафа, например, или ареста. Вот только я за себя не отвечаю. Пойду, наверное, ебальники крошить налево и направо. Насколько сильно я могу надавать кому-нибудь по щам, чтобы это на уголовку не тянуло? Мишка скрипит зубами, но не отзывается. Он еще крутит головой, оглядывается, проверяя нет ли поблизости случайных прохожих, которые смогут услышать этот бред. — И все-таки мне кажется, что ты переигрываешь, — выдаю я напоследок, когда он заталкивает меня в кабинет и швыряет на стул. — Жесткое приземление. Участковый усаживается напротив, достает бумагу и начинает с остервенением что-то писать. — Эй, досточтимый блюститель правопорядка, двадцать первый век на дворе, не проще ли на компе сразу текст набрать? И вообще, мне кажется, что для таких случаев надо шаблоны иметь или что-то типа того. Это же удобно. Типа такой-то и такой-то размазал по асфальту пять кусков дерьма размером с бегемота, хотя сам выглядит как блоха. А что, это классно звучит. Или вот так: пять неизвестных, но очень тупых выродков напали в темной арке на одного маленького беззащитного омегу, но он оказался тайным агентом организации «На хую я вас всех вертел» и надавал этим уебанам по шее, обратив тем самым в бегство. — Да ты можешь помолчать или нет! — рявкает Мишка и обрушивает ладонь на столешницу с дичайшим грохотом. Фак! Да она, походу, треснула! — А ты заткни меня, — нахально тяну я. — Заткнуть тебя? Ах, заткнуть тебя! — альфа срывается с места, сметает меня и прижимает к стене, сжав пальцы на горле. — Сейчас я тебя заткну! Он давит мне на плечи, заставляя опуститься на колени, вжикает молнией на джинсах, а я просто не верю своему счастью. Надо было давно кому-нибудь морду набить, чтобы мой давний эротический сон исполнился. Ну и хозяйство у альфы! Вау! Я не успеваю ничего даже пикнуть, как этот монстр оказывается у меня во рту и начинает двигаться. Видимо, у господина полицейского тоже избытки спермы в организме гуляют. Я старательно распахиваю рот и звякаю браслетами, упираясь ладонями альфе куда-то в коленку. Эх, мне бы свободные руки, я бы ему показал, как умею! Мишка рычит и, похоже, входит во вкус, потому что толчки становятся более осмысленными и тягучими. Сейчас это не простое срывание злости, сейчас это плавно превращается в удовольствие. По итогу получается крепкий такой стояк, я отпихиваю Мишку и поднимаюсь: — Не ту дырку затыкаешь. Снова меня впечатывают в стену, уже лицом. Скованные наручниками руки альфа забрасывает на хрен пойми зачем вкрученный так высоко крючок для одежды и притирается возбужденным членом к моей заднице. — А у вас тут все предусмотрено! — не упускаю я возможности потрендеть. — Это вы специально так высоко крючок прибили, чтобы задержанных подвешивать? — Слишком много говоришь, — с паузами после каждого слова хрипит Мишка мне в ухо. Одной рукой он зажимает мне рот, второй спускает шорты прямо с бельем и лезет пальцами внутрь. Я мычу что-то типа «О, да, засади мне!», за что получаю звонкий шлепок по заднице. Альфа пристраивает член к мокрой дырочке и давит. Ё-мое! Я коротко выдыхаю несколько раз через нос, потому что у меня даже страпон мой любимый не такого размера. Скоромнее, гораздо скромнее. Пот катится по спине, промачивая майку насквозь, руки затекают в подвешенном состоянии, но как же хорошо с альфьим членом в заднице. Он двигается так правильно и кайфово, что я подвываю и кусаю его за пальцы. Кручу тазом, подаваясь каждый раз навстречу, и Мишка, чтобы справиться с моим напором, убирает руку от моего рта и перекладывает на бедро. — О, да! — тут же озвучиваю я. — Давай! Отжарь меня как следует, о повелитель дубинки! Мишка старается, насаживая меня все глубже, царапая пряжкой от ремня. Все-таки ощущения от живого члена в заднице совсем другие, нежели от резинового. Да будь он хоть супер-пупер анатомический, с выступающими венками и прочей лабудой — такого удовольствия все равно не приносит. Поэтому я запоминаю каждую секунду, ведь подобное вряд ли мне светит в ближайшее время. Мне с моим характером иметь отношения противопоказано, никто еще дольше трех месяцев не выдерживал. Да и потом, это же Мишка! Вечный мой протагонист и мечта всех омежек вокруг. Ну, и моя тоже. Только тсс! Никто не должен это знать. Мне остается совсем чуть-чуть, с руками было бы быстрее, но я знаю несколько уловок: надо напрячься и сжать бедра, — тогда получится кончить и так. Альфа тоже достигает пика и пачкает спермой мою задницу. Мы оба шумно дышим, унимая бешено стучащее сердце. Восторг чистой воды. Мишка чем-то меня вытирает, отцепляет руки от крючка и расстегивает браслеты. Я тру ссаженные запястья и морщусь от резкой боли в затекших плечах. Но это мелочи, это можно перетерпеть, потому что все затмевается недавним оргазмом. Я разворачиваюсь к столу и вижу, как сосредоточенный Мишка рвет исписанную им до этого бумажку в мелкие клочки. Упаковка влажных салфеток лежит на краю, я обтираю себя спереди и заодно убираю капли спермы с пола. — А такая программа для каждого задержанного предусмотрена? Мишка смотрит на меня исподлобья, потом протяжно вздыхает и качает головой: — Эх, Степанов, ты неисправим. Ну что мне с тобой делать? — Трахать почаще, — скалюсь ему в ответ. Альфа снова вздыхает: — Пошли, исчадье ада. — Куда? — Перевоспитывать тебя будем. — Если это включает в себя кровать, твой член и мою задницу, то я согласен, — моя физиономия сейчас просто треснет от нахальной улыбки. — Ты неисправим, — качает Мишка головой и подгоняет меня на выход. Мы шагаем в сторону моего дома, и вот теперь-то я точно буду крепко спать по ночам.