Я ждал тебя 10 лет...

Чжан слушал, как выравнивалось дыхание молодого парня, который явно стал близким человеком для У Се, и думал. Когда-то он отдал остаток своей жизни за десять лет спокойствия и защиты У Се от всего, что могло навредить ему. Но теперь, видя, какой ценой дались его любимому человеку эти годы, он понимал, что надежда, что за столь большой для смертного срок тот забудет Чжана и заживет спокойно, была абсолютно несбыточной. Но, несмотря на все изменения, это все еще был Его У Се — единственная связь Чжана с этим миром, и единственный, кто навсегда останется в его сердце. Необычно длинные пальцы невесомо провели по контуру лица У Се, разгладив появившуюся было складочку на лбу, коснувшись щеки и спустившись к шее. Воротник рубашки сполз, и сейчас, в свете просачивающихся в палатку солнечных лучей, Чжан увидел шрам. Длинный и невероятно опасный шрам пересекал шею У Се прямо рядом с сонной артерией. Цилин замер, его сердце пропустило удар, кончики задрожавших пальцев проследили белеющую в неверном свете линию, а затем прижались к бьющейся совсем рядом жилке, чувствуя размеренный пульс под кожей. Чжан с трудом заставил себя замереть и не начать прямо сейчас раздевать У Се в поисках новых шрамов. Им нужно было о многом поговорить, но темные круги под глазами и уставший вид У Се не позволили Цилину узнать все ответы прямо сейчас. Полог палатки приоткрылся, и заглянувший внутрь Панцзы радостно улыбнулся проснувшемуся другу и протянул ему тарелку супа, не говоря ни слова: он явно не хотел разбудить У Се и Ли Цу. Сяогэ не стал спорить и благодарно кивнул, после чего Толстяк исчез. Прошло еще несколько часов молчаливого созерцания, прежде чем проснулся Ли Цу. Он открыл глаза и немного непонимающе огляделся: до сонного мозга не сразу дошли воспоминания о вчерашних событиях. Он увидел, что наставник спит под охраной своего друга — парня? — Ли Цу не знал как обозначить то, что видел, но в голове почему-то всплыло подхваченное от Су Ваня слово «соулмейты». Ли Цу вышел из палатки, понимая, что, когда У Се проснется, этим двоим лучше побыть без свидетелей. — О, Ли Цу! — стоило парню оказаться рядом с костром, устроенным в стороне от палатки У Се, его сразу же заметил Панцзы, — Правильно, детям не стоит видеть некоторые аспекты жизни их родителей! — Я не понимаю, о чем ты, — резко ответил смущенный этими словами Ли Цу, — Я просто хотел есть… Толстяк рассмеялся, накладывая ему еды, а затем полусерьезно предупредил: — Если ничего не изменилось, то послушай мой совет: будь осторожен, входя в любое место, где эти двое остались наедине! — Кому нужны твои советы! — тоже наполовину шутливо отозвался Ли Цу. — Слушай старших! Я получал ожог глаз, всякий раз неосторожно заходя в комнату У Се или Сяогэ, а Хэй вообще почти ослеп — почему, как ты думаешь, он теперь носит очки? — Панцзы явно драматизировал, но Ли Цу понимал, о чем он говорит: в окружении семьи и друзей У Се и Чжан Цилин были абсолютно бесстыдными. Ли Цу фыркнул, однако запомнил для себя это предупреждение. *** К вечеру У Се проснулся, резко вскинувшись и заполошно осматриваясь. За стенами палатки было темно, поэтому увидеть сидящего рядом Цилина он сразу не смог, отчего сердце забилось в панике, а дыхание сбилось от боли в груди. «Неужели опять сон?» — полная тоски и безнадежности мысль была прервана сильными руками, обхватившими его тело и притянувшими к себе. Эти руки, сильные, но очень бережные, он не мог забыть бы и за всю вечность. — Сяогэ… — и уже плевать — сколько чувств могут увидеть, ведь рядом человек, которому У Се доверял абсолютно. — У Се, — уверенный, успокаивающий голос почти заставил заплакать. Рядом вспыхнул свет включенной Цилином лампы, позволяя двум так давно разлученным людям наконец осмотреть друг друга. — Ты повзрослел, — грусть и сожаление в голосе Чжана давали понять, что он заметил изменения. — А ты нисколько не изменился, — голос был немного хриплый, то ли от эмоций, то ли от сигарет, которые У Се слишком часто позволял себе в последние годы. Чжан хотел спросить обо всем, что пережил У Се, но он всегда лучше говорил действиями, чем словами, поэтому он слегка отстранился от У Се, пусть и продолжая придерживать его одной рукой, пальцами другой отвел воротник, проводя по виденному шраму на шее и посмотрев на У Се. Тот лишь опустил глаза, прикусив губу и делая вид, что не понимает вопроса. Видя это, Цилин потянулся к пуговицам рубашки, собираясь сам найти ответы, изучая каждый кусочек обнаженной кожи. У Се молчал, лишь грустно вздохнув, позволяя раздевать себя. Лишь когда Чжан стянул ткань с предплечий, он дернулся, словно в инстинктивной попытке скрыть. Цилин не мог не заметить это, как и невозможно было не увидеть семнадцать ровных шрамов, явно сделанных специально, пусть и не с целью убить себя. — Зачем? — если бы не реакция У Се, который не скрывал даже тот шрам на шее, подсказала Цилину, что эти отметины нанесены не врагом. — Чтобы помнить, — У Се попробовал выдернуть руку, но замер, почувствовав как светлых полос касаются пальцы Сяогэ. — Каждый — чья-то жизнь… — он не хотел говорить об этом, не хотел сейчас вспоминать, скольких потерял за эти годы и скольких убил. Цилин не стал спрашивать дальше — рассказ Ли Цу достаточно хорошо давал понять: это время было сложным. Чжан надеялся со временем узнать все подробности, но сейчас было время только для них. Им еще предстоит привыкнуть заново к тому, что они снова вместе, а Чжану — познакомиться поближе с сыном У Се. Пусть Ли Цу и называет У Се наставником, было видно, как мальчик привязался к нему, и это явно было взаимно. — У Се, — Чжан погладил прижавшегося к нему мужчину по спине, успокаивая, чувствуя, как рубашка промокает, а тело в его руках вздрагивает от беззвучных рыданий, выплескивая всю тоску, боль и отчаяние, копившиеся в нем все время их разлуки. Когда слезы кончились, они еще некоторое время лежали, прижавшись друг к другу, пока желудок У Се не издал голодную трель. Тот смущенно захихикал, а Чжан одним слитным движением встал, держа его на руках, и вынес из палатки. У Се хотел было возмутиться, но не нашел в себе сил — он так давно не испытывал это чувство безопасности и тепла… Наконец они оба были дома, ведь для каждого из них дом — это люди.